Чарльз Майер - Как я ловил диких зверей

На этот раз я уселся на слона позади вожака. Двое людей, которым предстояло спутывать слона, поместились за мной. Остальные слоны следовали вереницей.

Проехав часа два, мы увидели наших загонщиков. Я отдал приказ «полного молчания» и выстроил в линию пятьдесят человек, которые должны были окружить диких слонов. Я скомандовал им расширить круг за «анак сунгай» (маленькая речка), откуда хотел начать ловлю, и дал им полчаса на то, чтобы установить круг. Время они прекрасно считают по солнцу — по изменению солнечного света, проникающего сквозь густую листву, и по углу падения и отражения лучей на листьях. По прошествии получаса они должны были начать смыкаться очень медленно и, главное, без всякого шума. Но если бы, несмотря на все предосторожности, слоны все же испугались и побежали по направлению к ним, им следовало бы начать бить в тамтамы, кричать и отгонять их. После этого наставления я отправил их.

Когда я высчитал, что они уже успели окружить животных, я подал сигнал, и мы тронулись вперед. Восемь ручных слонов были вытянуты колонной почти в прямую линию, каждый на расстоянии футов в десять от другого. Всего у нас получился фронт в восемьдесят футов. В таком порядке мы дошли до стада. Я насчитал двенадцать взрослых слонов и пять молодых, между ними одного сосунка.

Когда мы приблизились, старый самец повернулся и посмотрел на нас. Остальное стадо стояло неподвижно, ожидая его первого движения. Ни один не издал ни малейшего звука. Медленно мы стали продвигаться среди них. Вожакам было внушено начать ловлю с самок и детенышей: обыкновенно в девяти случаях из десяти молодые слоны первые начинают панику и кидаются в разные стороны.

Я приказал следующему за мной погонщику начать со старого самца, который теперь стоял подняв голову, навострив уши, глухо ворча. Он был в бешенстве. Заворочал головой, сильно постучал хоботом о землю и резко протрубил. Мы пробились среди остального стада. Я говорил раздельно, пониженным голосом, отдавая приказания тому погонщику, который должен был работать вместе с моим. Постепенно нам удалось окружить слона с двух сторон. Я тихо сказал ближайшим погонщикам:

— Йага, диа мау бер-пранг! (Берегитесь, он будет драться!)

Перед схваткой со старым самцом я уже больше не мог обращать внимания на остальных. Мне оставалось только надеяться, что они исполнят все мои указания.

К этому времени круг загонщиков приблизился к нам. Они стояли с вытаращенными глазами, готовые каждую минуту взобраться на дерево в случае, если бы началась паника.

Когда мы с двух сторон окружили старого самца, он вдруг повернулся и хотел вонзить свои клыки в того слона, который был налево от меня; но в одно мгновение, быстрее молнии, тот нанес ему сильнейший удар хоботом, заставивший его остановиться. В ту же секунду мой слон ударил его клыками в грудь. Я закричал второму погонщику, чтобы он повернул своего слона и заставил его драться. Старый слон одновременно и хрипло ворчал и трубил, бешенство и страх слышались в этих звуках, в то время как оба ручных слона без перерыва то вонзали в него клыки, то колотили его хоботами. Убедившись, что слон уже не в состоянии заметить того, что делается на земле под его ногами, я сказал моим охотникам: «Скорей слезайте, спутайте ему обе ноги, привяжите его к дереву!»

Ручные слоны, прижав головы к шее дикого слона, удерживали его, пока мои люди соскользнули на землю, накинули петли на его задние ноги и привязали его к дереву. Дело опасное, но оно потребовало всего нескольких минут. Сперва один, потом другой крикнули:

— Хабис, туан! (Готово, господин!)

Ручные слоны в последний раз хорошенько стиснули своего противника и отошли в сторону. Он рванулся за ними вперед и упал на колени, трубя от бешенства и ужаса и изо всех сил натягивая державшие его канаты. Но порвать сырой ратан невозможно.

Теперь я мог подумать и об остальном стаде. Наш самец был единственным, выказавшим воинственность характера; остальные сбились в кучу в полнейшем недоумении; это сделало их поимку легкой. Погонщики и вязальщики делали свое дело хорошо и быстро.

Загонщики начали пробираться ближе и тесниться к нам. Им хотелось видеть добычу.

Но я крикнул им: «Стоп! Не подходите близко и стойте смирно!»

Мне надо было осмотреть канаты и петли: убедиться, что все надежно. Связаны были все слоны, кроме четырех детенышей: они все равно не ушли бы от своих матерей. Когда я удостоверился, что ни один из пойманных слонов не сможет вырваться и освободиться, я позволил людям подойти ближе. Одного из ручных слонов я отправил обратно с донесением к Тунку-Безару. Я велел передать ему, что охота была очень успешна, и прибавить, что я не скоро еще попаду к нему, так как у меня очень много дел.

Наша добыча состояла из трех самцов и девяти самок, вполне взрослых, одного сосунка, одного пятилетка и двух слонят поменьше. Самки были приблизительно футов по семи с половиной высоты. Большой старый самец был ценным призом; клыки у него были длиной фута в четыре.

Я отправил людей вырубить часть деревьев. Надо было построить загон, чтобы в нем поместить слонов и некоторое время их тут и держать. Люди вырубали чащу своими парангами — короткими, прочными ножами. Работа была тяжелая. Раньше чем они кончили ее, я скомандовал:

— Довольно работы на сегодня; пока диких слонов будут держать деревья. Домой!

Не было ни одного циркового парада, который мог бы сравниться с нашим торжественным возвращением в кампонг. Ручные слоны шли вереницей один за другим. За исключением моего слона, все они везли на своих спинах все количество людей, какое только могло там уместиться. Мой слон шествовал впереди всех, а перед ним в виде авангарда шли пешие охотники; они смеялись, пели, кричали и били в тамтам. Вся деревня высыпала к нам навстречу. В эту ночь не спал никто. Устроили целое празднество. Началось с роскошного пира: подали рис, рыбу, кур и как особое лакомство уток, жаренных на углях, причем вместо вертела служил сахарный тростник. Все это приготовили женщины. Они и прислуживали, но принимать участие в трапезе вместе с мужчинами им не дозволялось. Тунку-Безару и мне подавали первым. Мы сидели на циновках на корточках. Нашу еду подавали на тарелках: их привез с собой Большой Принц. Особе его ранга не подобало есть с листьев, как ели остальные пирующие. Впрочем, ел он руками, в этом не было ничего необычайного. Он ловко скатывал из риса шарики и отправлял их себе в рот. Я сам научился этому искусству после долгой и усердной практики. Дичь и птиц мы раздирали руками и обгладывали кости. Никогда я не ел ничего вкуснее! Пили мы воду и чай из кокосовых чаш, спиртных напитков никаких не было. После трапезы началось пение. Один особенный мотив пели всю ночь напролет. Голоса поющих повышались и понижались в бесконечно монотонном однообразии. Большой Принц объяснил мне, что это была любовная песня. Мне после трудной работы это казалось каким-то с ума сводящим жужжанием.