Андрей Шляхтинский - Амазонка: призраки зеленого ада

— А татуировки у тебя на теле, кресты есть?

— Нет, крестов нет. Да и татуировок тоже нет, — сказал я. — А почему ты спрашиваешь?

— Потому что с крестами ничего не выйдет. Если есть кресты, то Уанду Курака, может, и придет, но подходить близко не станет. Как-то ко мне обратилась женщина, так у нее крест был вытатуирован. Она хотела пить уанду, чтобы вылечиться. Потом она мне говорила, что видела уанду, но тот стоял далеко в стороне и не приближался. Так она и не выздоровела. Это потому, что крест на ней был.

Докурив сигарету, старик встал с места, взял чашечку, на дне которой была прозрачная жидкость, и несколько мгновений смотрел в нее неподвижным взором, бесшумно шевеля губами. Приблизившись ко мне, он дотронулся ею до моего лба, затем до шеи и напоследок ткнул чашкой чуть выше пупка.

— Пей, — произнес он, протягивая мне уанду.

Шаг назад.

— Пей, — снова повторил он, напористо приближаясь.

Еще два шага назад.

— Пей, Андрес, — приказал знахарь, не отставая от меня ни на малость.

Отступать уже некуда. Принимаю из его рук чашку и одним глотком выпиваю содержимое. Вкуса почти не ощущаю. Так, одна тень вкуса.

Вновь присаживаемся со стариком. Он закуривает еще одну сигарету. Несколько напряженно молчим: ему еще не доводилось поить гринго. Кто скажет точно, чем закончится этот опыт?

— Скажи, а когда меня схватит? — спрашиваю я индейца, поглядывая на часы; прошла уже четверть часа.

— Ты узнаешь, скоро уже.

— А как это будет?

— Ты узнаешь, — только и повторяет, улыбаясь, старик.

Я сижу и никак не могу почувствовать — хоть и очень стараюсь — каких-либо изменений в восприятии окружающего мира. Все по прежнему: ни звуковых эффектов, как в случае с айягуа-ской, ни тошноты, ни безудержных позывов к рвоте. Ничего.

В тишине минула еще четверть часа. Ничегошеньки.

— Похоже, что ничего не получится, — позевывая, говорю я старику и отрываю свой зад от скамьи. В то же мгновение чувствую, что голова идет кругом, а в уши словно вставили затычки из ваты.

Мешком оседаю на пол, головокружение не отпускает.

— Сиди-сиди, — шепчет старик, — мы пойдем.

Вставая, знахарь отодвигает на середину стола пачку сигарет:

— Вот табак, Андрес. Ты видишь, вот здесь. Вот спички. Все, мы уходим.

Смутно понимаю, что сигареты мне оставили лежать на столе, а вся процессия во главе со стариком медленно удаляется от хижины, и их фигуры хорошо различимы в свете ущербной луны. Полежу, думаю, немного, пока не отпустит.

Сколько прошло времени — не знаю, но головокружение пропало. Вроде бы все как прежде. Тот же дом-хижина, ничего необычного. Решаю пойти поискать коптелку, чтобы было побольше света. Где-то она была, я видел, но не припомню. Бреду в сторону «кухни». Странно, а чего это они вернулись? Гляжу на человеческие фигуры, стоящие возле стены и смотрящие на меня. Трое мужчин и еще одна фигура. Подхожу ближе и вижу, что это красивая длинноволосая женщина. Странно, а как она сюда попала? У всех типичные индейские черты лица. Не обращая более внимания, прохожу мимо. Надо отыскать коптелку. Да где же она?!

— Ты коптелку не видел? — спрашиваю крайнего юношу, но в ответ не получаю ни слова; стоит и легонько так улыбается. — Ты не знаешь, где здесь у Чичику коптелка была? — повторяю свой вопрос, начинаю выходить из себя.

С тем же результатом. Стоит и улыбается. Чего пришел? Никто тебя не звал. Не хочешь разговаривать, так и хрен с тобой, сам найду.

Брожу по дому, раздражение все нарастает. Нет нигде коптел-ки. Зато незваные гости по-прежнему тут. Между собой чего-то обсуждают, судя по всему. Вот тот, что самый большой и в черной сутане с капюшоном — лица не рассмотреть, — неподвижно стоит и слушает, что говорят молодой парень и длинноволосая девушка. Четвертому как бы и не интересен разговор, он чуть в стороне. Голоса у них у всех странные какие-то. Прислушиваюсь, но никак не могу разобрать ни слова. Сплошной щебет да писк. Словно и не люди говорят, а летучие мыши собрались на зрелые банановые грозди.

Нет, надо сходить к старику, спросить, как мне этих гостей выпроводить. Говорить они не хотят, уходить, похоже, тоже не торопятся. Что-то мне все же не очень хорошо. До дома, где живет знахарь с семьей, с полкилометра. Часть — расчищенное пространство, потом начинаются заросли и глубокий овраг с крутыми склонами. Хорошо, что луна светит. Ладно, возьму фонарь. Бреду, сжимая в руке фонарь, который почему-то не горит. Так, где-то здесь тропка к дому. Не хватало еще заблудиться. Всматриваюсь под ноги, не хочу наступить босыми ступнями на колючки. Ох, как не хочу!

Черт, где же тропка? Так, ага, просвет и река серебрится. А вон и хижина на сваях, в окружении растущих из земли листьев пальмы шапаха. Надо позвать старика. Зову. Поздно, спят уже. Снова зову. Тишина. Не уйду я, если не поговорю. Продолжаю кричать вполголоса.

Ну вот, наконец-то. Открывается дверь и ко мне спускается… Но это не знахарь, а его старший сын.

— А где твой отец, — спрашиваю я, — дома?

— Отец спит уже.

— Послушай, у меня там полный дом народу. Что мне с ними делать? Говорить не хотят, уходить не собираются.

— Ты не бойся их. Они ничего тебе плохого не сделают.

— А кто это?

— Это супаи. Черти.

— И что мне с ними делать? — недоумеваю я.

— Ничего. Их не надо бояться.

Гляжу на свои ноги, поднимаюсь взглядом все выше и выше и вдруг понимаю, что я голый. Держу в руке фонарик, но он кажется сплетенным из паутины, ватным или изгнившим до такого состояния, что осталась одна пушистая плесень. В голову на мгновение закрадывается смущение: не привык я по ночам разгуливать голышом. Но тут же нахожу себе оправдание. Ладно, пусть я голый, но сейчас ночь и вряд ли кто меня увидит. А сын знахаря, да и сам старик, если не спит, прекрасно знают, что, выпив уанду, люди сбрасывают с себя одежды.

Пойду я обратно, общаться с незваными демонами. То-то гости показались мне не от мира сего. Опять бы не заблудиться среди деревьев да не свалиться в овраг. И все же странное ощущение: бродить ночью, абсолютно голым, да к тому же со сломавшимся фонариком.

Благополучно добираюсь до хижины. Посижу-ка я на ступеньках приставной лестницы, не хочу я смотреть на этих чертей. Часть неба заволочена облаками, но другая блестит звездами и половинкой месяца. Тихо-тихо. Цикады и квакши, чьи голоса висят в воздухе, не в счет. Безветрие, полный штиль. Вижу, как в светлом небе проносятся летучие мыши. Краем глаза отмечаю движение справа. Приглядываюсь. Будто ветерок пробежал по макушкам низенького кустарника, живой изгородью окружавшего дом. Пробежал и затих. Ни с того ни с сего все повторяется. Волна крадется в моем направлении, замирает, снова приближается. Я поджидаю ее приближения со спокойствием и без удивления. Вот что меня действительно удивляет, так это почему я так спокойно принимаю ожившие кусты, как будто только и делал всю жизнь, что изо дня в день наблюдал за пляшущими живыми изгородями. Поворачиваю голову налево и. Кто это сидит в кроне лимонного дерева? Силуэт вроде взрослого человека, но по размерам мелковат даже для индейца. Полусидит-полустоит, опершись, как бы лежит на ветвях. На голове топорщится «корона» из перьев. Или из листьев? Ниже еще один. Да, не многовато ли «людей» для деревца в два с половиной метра высотой? Но даже это меня не удивляет.