Мишель Пессель - Путешествия в Мустанг и Бутан

Глубокое знание свойств трав и ядовитых корней, умение приготавливать из коры бумагу и искусство стрельбы из лука бумтанцы унаследовали от своих предков — охотников VI–VII веков. И все же первые тибетские монастыри возникли в Бумтанге и долине Паро.

Довольно быстро вокруг этих монастырей сплотилась группа новообращенных. Чудже (монахи) стали элитой, из которой впоследствии выросла бутанская аристократия. Монастыри постепенно превращались из обителей в поместья, росли вширь, набирали мощь, пока не стали цитаделями религии — нынешними дзонгами.

Процесс был схож во всех долинах. Тем не менее каждая сумела сохранить печать индивидуальности: обретала собственных божеств, строила собственные святилища, провозглашала собственных лам и славила своих воинов.

Феодальные раздоры не мешали культурной и религиозной общности страны; она проявлялась в архитектуре и главным образом в традициях и нравах. Военачальники никогда не призывали на помощь чужестранцев. В прошлом, равно как и сейчас, бутанцы были слишком горды, чтобы решать свои споры, прибегая к иностранным посредникам.

«Ламе Гумпа» восхищала сохранившимся до наших дней средневековым блеском. Босоногие слуги, казалось, разыгрывали историческую пьесу времен Франциска I.

Но это не было театральной постановкой, и молодой аристократ в роскошном красном кхо был абсолютно серьезен, когда описывал мне обнаруженную в Бутане диковину — растение, являющееся одновременно… червем. Эта трава растет в полях и якобы сама передвигается с места на место. В доказательство он показал мне засушенное создание, действительно похожее на червяка, у которого из головы торчал травяной стебель.

Бесшумный слуга принес блюдо кукурузных хлопьев.

Разговор перешел на политику. Ее хитросплетения казались нереальными здесь, в Бумтанге. Как и много веков назад, монахи били поклоны перед громадной статуей Будды. Через окно я видел неизменившуюся картину: крестьяне, пашущие поле на запряженных в соху быках.

Хозяин провел меня в нижний этаж, где десяток девушек весело болтали за прялками. Эти девушки, так же как и другие ремесленники, жили в имении, получая за свою работу стол и кров. Несколько мужчин в мастерской чеканили серебряные ладанки, которые солдаты надевают на шею для защиты от дурного глаза.

Мне показали связки высушенных корней ядовитых растений; в случае необходимости этим ядом обмазывают наконечники для стрел. Рядом делали луки, склеивая тонкие бамбуковые пластинки и вырезая на них буддийские эмблемы.

Большой дом жил как бы замкнутой жизнью. Но это не был отмирающий дворец, реликвия, вокруг кипела работа. Единственное, что раздражало, — это излишняя самоуверенность молодого домоправителя, демонстрировавшего мне королевское имение как свою собственность.

Подавая завтрак в домике рядом с дзонгом, где мы расположились, Тенсинг объявил:

— «Желтая штука» потерялась.

Пришлось жевать рис без горчицы. Кукурузные хлопья — вот что надо было купить. Однако, оказалось, их дают только «знатным господам».

И я понял, какая пропасть отделяет мой мир от средневековья.

— Во Франции, — пожаловался я Тенсингу, — можно купить любую еду.

Хотя, честно сказать, что может быть вкуснее спелого персика? А кукурузные хлопья я раньше никогда не любил…

Почти все время в Бумтанге ушло на осмотр монастырей. Вообще со дня прибытия в Бутан я повидал такое количество обителей, молелен и часовен, что потерял им счет; трудно даже представить, сколько их умещается на столь малой территории.

В Италии, да и в остальной Европе деревенские церкви и городские соборы являются главными памятниками искусства, но их нельзя сравнивать с бутанскими монастырями. В любом селении их минимум два, не считая десятка молелен. Каждое здание — свидетельство неиссякаемого таланта крестьянских строителей, каменщиков, художников, резчиков, плотников. Все эти сооружения представляют как бы открытую книгу, по которой можно читать историю развития цивилизации этой затерянной страны.

Я видел повсюду множество строящихся монастырей; мастера покрывали заново краской и позолотой часовни, резали новые скульптуры, чеканили по серебру и меди. Когда я смотрел на их работу, у меня не было ощущения, что я погружаюсь в прошлое, как на Западе, — нет, я заходил в мастерские, где кипела работа.

Путешественники обычно довольствуются указаниями в путеводителях о том, что данная реликвия далекого прошлого является творением безвестных мастеров. В Бутане тоже есть монастыри, построенные в XVI веке и даже раньше. Но их без конца реставрируют, украшают, улучшают, увеличивают. Здесь еще не получила хождения торговля древностями, потому что прошлое самым будничным образом присутствует в настоящем, а сегодняшнее искусство естественным образом продолжает традицию вчерашнего дня.

Во многих странах народное искусство окаменело и свелось к механическому воспроизведению застывших форм. Достаточно взглянуть на витрины сувенирных лавок в Испании, Индии, Мексике или Швейцарии, чтобы понять: все эти уродливые шкатулки, вазы и прочие поделки превратились в мумифицированные репродукции когда-то высокого, благородного искусства.

В Бутане искусство — не столько средство выражения отдельного художника, сколько отражение коллективного духа. Здания и росписи никогда не являются плодом индивидуального творчества, потому что ни архитектору, ни живописцу не приходит в голову создавать что-то «оригинальное». Творчество, стремление к красоте — всеобщая цель, начиная от женщины, которая прядет какой-нибудь фантастический узор, кончая крестьянином, который на гончарном круге делает кувшин для своего дома. Здесь стремятся внести красоту в будничную жизнь точно так же, как мы, на Западе, стараемся окружить себя комфортом.

Счастье и красота — синонимы в Бутане, и чаще всего эти понятия бывают выражены одним словом. В погоне за счастьем у себя мы сплошь и рядом забываем, что красота входит в него непременной составной частью. Мы почему-то зарезервировали производство красоты за немногими специалистами — горсткой прославленных личностей, которых все называют художниками. Но разве в состоянии все Пикассо, вместе взятые, прикрыть уродства, окружающие нас повсеместно? Глазу не на чем остановиться там, где представления об «удобстве» и «функциональности» вытеснили красоту и естественность.

В Бутане я стал лучше понимать потерянную гармонию средневекового города, где художественное мастерство считалось просто ремеслом. Его не прятали за музейными стенами, а занимались им ежедневно.