Владимир Динец - America Latina, или повесть о первой любви

Фауна Чако очень древняя и своеобразная. По травянистым прогалинам бродит странная птица Cariama cristata, родственник вымерших гигантов-фороракосов. По ночам сквозь высокую траву, высматривая грызунов, пробирается робкое создание — рыжий гривистый волк (Chrysocyon brachyurus) с ногами-ходулями и огромными ушами. Увидеть его мне удалось только один раз — в основном попадались заурядные с виду парагвайские лисы (Dusicyon gymnocercus). Из трех видов пекари, стадами прочесывающих парк, один настолько редок, что долго считался вымершим — это рослый серый Tayassu wagneri.

Грызунов тут великое множество — недаром Даррелл назвал эти края «Землей шорохов». Больше всего не хомяков, как в других частях Америки, а колючих шиншиллокрыс (Echimyidae). По деревьям ползают смешные дикобразики Chaetomys с носом картошкой. Хищников тоже немало: по утрам то и дело встречаешь выводки носух, которые безмятежно рыщут в опавших листьях, подняв, как флаги, полосатые хвосты, а на обочинах дороги через каждые пять километров обязательно увидишь нору местного барсука-гризона (Galictis vittatus), удивительно похожего на африканского медоеда.

Из-за обилия зверья кровососущих насекомых в Чако много, и наблюдать за ними очень интересно. Утром вас преследуют мухи, реагирущие на движение — достаточно остановиться, и они отвязываются. Днем их сменяют обычные слепни, привлекаемые запахом мокрой кожи, а вечером появляется другой вид, который охотится за темными предметами — от него защищает белая футболка. Все они довольно безобидны, в отличие от ночных москитов Phlebotomus, которые переносят лейшманиоз.

Другая достопримечательность Чако — «ночной поезд», личинка одного вида светляков, обитающая под бревнами и в густой траве. Она длиной с гороховый стручок, с двумя белыми «фарами» на переднем конце, двумя красными — на заднем и цепочками зеленоватых «окошек» по бокам.

Птиц в Чако почему-то было немного — возможно, они откочевали на сухой сезон.

Разве что дятлы встречались целыми стаями, а всех остальных редко удавалось увидеть — то черный орел Harpyhaliaetus solitarius попадется, то короткоклювый колибри (Ramphomicron). Гораздо веселее было на лесных озерах. Там бродили большие цапли Ardea cocoi, сотенными стаями кружили коршуны-слизнееды (Rhostramus sociabilis), а по листьям гигантских кувшинок Victoria cruciana бегали яканы (Jacana), трепеща, как мотыльки, желтыми крылышками. На озерах водятся кайманы и анаконды, но последних мне не удалось увидеть ни разу — попадались только коричневые гигантские ужи (Cyrtodryas gigas).

Я прожил в Чако несколько дней, пока не пришло время ехать на бразильскую границу. Каждое утро меня будили концерты черных ревунов (Alouatta caraya). Днем приезжали школьные экскурсии и угощали всякой всячиной, а по ночам единственными соседями были жабы и лягушки, собиравшиеся в душевой ради прилетевших на свет насекомых (всего я насчитал там 16 видов амфибий).

До города меня подвез автобус женской протестантской школы при польско-украинской общине. Никто из девушек уже не помнил ни слова на славянских языках, лишь одна спросила меня «Te gusta vareniki?» — «Тебе нравятся вареники?»

Чем-то я им очень понравился: после того, как сошел с автобуса, они еще долго, к изумлению прохожих, хором скандировали «Vla-di-mir! Vla-di-mir!»

— пока не скрылись за поворотом.

Теперь по одну сторону дороги тянулся Парагвай, а по другую — аргентинская провинция Misiones. Первыми белыми, обосновавшимися в этом плодородном краю, были иезуиты, основавшие несколько миссий на нынешней территории Бразилии в 1609 году. В отличие от всех других орденов и прочих религиозных организаций, действовавших в испанских колониях, иезуиты действительно заботились об индейцах: обучали их грамоте и земледелию. В XVII веке на континенте было несколько территорий под управлением ордена, и во всех уровень жизни был в несколько раз выше, чем на соседних землях, и только на них не было индейских восстаний. Не удивительно, что они встали поперек горла и светским, и церковным властям. В 1627 году сюда по наводке епископа Монтевидео вторглись из Бразилии отряды вооруженных охотников за рабами. Бросив все, отцы иезуиты в сопровождении 12 тысяч крещенных индейцев-гуарани сплавились по реке на семистах плотах. После каждого из двух порогов плоты приходилось строить заново. Они основали новые миссии на 800 километров южнее, на аргентинской земле. Мир и процветание продолжались до 1767 года, когда Карл III запретил орден во всех испанских владениях. Провинция вступила в полосу упадка, из которой выходит только сейчас.

Что касается миссий, то их величественные развалины и сегодня производят впечатление великолепной резьбой по камню, хотя джунгли мало что оставили от стен.

Я быстро проехал всю Мисьонес и сошел на последней развилке перед стыком границ с Бразилией и Парагваем. Узкое шоссе тянулось через густой субтропический лес, над которым кое-где торчали странные кроны бразильских араукарий (Araucaria angustifolia). Это единственный кусочек сельвы в Аргентине, истоптанный туристами вдоль и поперек, но всего месяц тому назад на этой самой дороге турист-гринго был убит ягуаром. Только что стемнело, и на теплый асфальт выползли детеныши змей — коричневые гремучки Crotalys и черные в серебре Bothrops. Вооружившись хворостиной, я стал сгонять ботропсят с проезжей части, но спасти удалось не всех: некоторые из этих «живых игрушек» уже были раздавлены колесами проносившихся машин.

Вскоре лес кончился. Я прошел между безмолвными корпусами турбаз, отелей и ресторанов и вышел к высокому обрыву, под которым в облаке тумана шумел водопад Игуасу.

Он шире и выше Ниагары, но меньше, чем Виктория. Водопад обрушивается со скалы высотой 72 метра и шириной в три километра, разбиваясь на десятки ветвей, между которыми торчат зеленые островки. Днем тут слишком много туристов, но ночью никого нет. По мокрым от водяной пыли дорожкам бродят здоровеннные жабы-аги (Bufo marinus), похожие на борцов сумо. Изредка встретишь зеленого агути или собирающего мусор длиннохвостого опоссума (Metachirus nudicaudatus), но больше делить удовольствие не приходится ни с кем. Белый фронт водопада в желтоватых лунных радугах таинственно проступает из черных гор, мелкие боковые ручейки журчат в скальных трещинах, стекая в озера — отличное место для усталого путешественника, который мечтает отдохуть от жары и выспаться в покое и уюте.

Утро еще лучше: столбы тумана и брызг, поднимающиеся над водопадом, становятся ярко-розовыми, целые стаи туканов и попугаев летают с берега на берег, первые колибри пронзают мокрый воздух. Большие серые стрижи Cypseloides senex, сотнями тысяч гнездящиеся на скалах за стеной падающей воды, с визгом пронзают самые страшные части водопада. Наконец выходит солнце, и тысячи радуг вспыхивают над Игуасу. Тут на тропинках, словно армии бродячих муравьев, появляются колонны туристов — день начался.