Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Время тянется медленно, сизая дымка затягивает горизонт. Ил-14 идет с небольшим снижением, но и ледник ползет под уклон.

— Командир, — в голосе обычно невозмутимого Сырокваши прорывается плохо скрываемая злость, — опять «Мирный» блажит, требуют, чтобы мы шли на «Эймери».

— Кажется, это уже в шестой раз? — мне совсем не хочется, чтобы экипаж задергали совершенно бессмысленными приказаниями задолго до посадки, когда всем нам придется работать без права на малейшую ошибку. Черт подери, эти люди, сидя в тепле и покое, дрожат за свою карьеру больше, чем того допускают приличия! Ведь, если с нами что случится, они и так уже подстраховались добрый десяток раз.

— Ты, вот что, Борис, — я обернулся к Сырокваше, — погоду прослушивай, а отвечать — не отвечай. Или, если выйдешь на связь, то только с одним: «Дай погоду». Взял ее и уходи со связи...

— Это нарушение всех правил, командир, — улыбнулся Дуксин.

— Хочешь, сиди слушай, — повторил я бортрадисту, — а не хочешь, выключи свое радио на фиг... Идем только в «Мирный».

Серая ниточка дороги то проявляется, как на плохой фотобумаге, то исчезает. Все ее повороты мне знакомы наизусть и нет необходимости спрашивать штурмана, сколько еще осталось лететь. Второй двигатель работает на пониженном режиме, но хоть какая-то тяга в нашем распоряжении есть. Дуксин и Чураков поглядывают на приборы, но ничего предпринимать нельзя, чтобы не ухудшить положение. Все наше внимание занято тем, как удержать высоту и скорость при несимметричной работе двигателей. А еще приходится постоянно присматривать подходящие посадочные площадки на тот случай, если оба они выйдут из строя. Сейчас мы делаем то, чем наши «старики» в начале развития авиации занимались постоянно, — моторы были очень ненадежными... Несладко же им приходилось.

«Если придется садиться, — думаю я, — хорошо бы не подломились лыжи. Передувы-то высокие... Но уходить от дороги нельзя. Здесь нам и самолет что-то может сбросить, и санно-гусеничный поезд подвезет все необходимое...»

— Командир, прошли «Восток-1», — докладывает штурман.

— Вижу.

«Значит, до «Мирного» осталось 660 километров. Высота сейчас — 3300 метров. К «Пионерской» она снизилась до 2700, — мозг услужливо подсказывает нужную информацию, — там уклон ледника увеличивается и поэтому можно будет уменьшить режим исправно работающего движка».

Когда снизились до высоты две тысячи метров, на душе у всех немного отлегло — теперь можно идти и на одном двигателе. Бледность с наших лиц ушла, в кабине стало побольше кислороду, ведь мы спускались к морю.

«Движкам тоже стало полегче, — подумал я. — Глядишь и выпутаемся».

— Боря, как погода в «Мирном»?

— Пурга. Сильный ветер. На пределе погода.

— Толя, — я окликнул Дуксина, который пилотировал Ил-14, давая мне возможность передохнуть перед заходом на ВПП, — кружить не будем. Садимся с ходу.

— Понял, командир.

— Зайдем не с левым разворотом, как обычно, а с правым...

— Хорошо.

— Командир, БЦН выключить?

— Ни в коем случае...

Зашли. Сели. Снежный заряд ударил в машину, когда мы заруливали на стоянку. Ил-14 заскрипел, задрожал. Было такое ощущение, что Антарктида сделала это со злости, из-за того, что мы все-таки проскользнули в «Мирный». Заглушили двигатели, оделись, вышли из самолета.

К нам подлетел инженер:

— Ну вы, ребята, даете! — в его голосе слышалось наигранное восхищение. — Дотопали! Сейчас запустим, погоняем движки, посмотрим, что с ними...

Мы молчали. Я почувствовал, как в душе закипает злоба. Самая натуральная злоба. Повернулся к нему:

— Ничего не трогать. Никаких запусков! Начинается пурга. Машину зачехлить! Фильтры на обоих двигателях опломбировать! — это уже инженеру по ГСМ Гарику Загарову. — И никому к машине не подходить!

— Евгений Дмитриевич... — растерялся инженер по эксплуатации, — мы же...

— Все! Кончится пурга, придем все вместе и будем смотреть, в чем причина.

— Нет, Евгений Дмитриевич...

— Петрович! Что вы беситесь? — я еле сдержал гнев. — Вас кто-то обвиняет, что вы плохо подготовили Ил-14 к полету, что по вашей вине произошел отказ? Нет... Мы же в воздухе не можем определить, почему движок барахлить начал. Может, производственный дефект, может топливо дрянное, которое на «Востоке» залили... Откуда мы знаем?! На первый взгляд оно было чистое, нормальное. Бортмеханик у нас с богатейшим опытом, слава Богу, из бочек не одну сотню раз заправлялись... К тому же топливо готовили для полета к Южному полюсу. В общем, надо смотреть...

— Все это так, но я бы погонял двигатель... — инженер тупо стоял на своем.

— Так, — я вдруг почувствовал, как ко мне пришло какое-то ледяное спокойствие. Какой смысл жечь свои душевные силы, которых и так почти не осталось после полета, на этот дурацкий спор, — что вы мне сейчас его газами будете пробовать? Ну, «пробьете» пробку на шелковом фильтре. Но здесь, на земле, давление совсем не то, что в воздухе, на «Востоке». И причина отказа останется неизвестной. А нам надо знать причину.

Нет, никаких фокусов не будет! И если вы сейчас не отойдете от самолета, я возьму ракетницу...

— Командир, мы же хотим только...

— Вон от самолета! Зачехлить и не трогать! — я повернулся к бортмеханику. — Нилыч, швартуйте машину к трактору, видишь, ветерок разыгрывается.

— Будет сделано, командир!

— Как дела у Заварзина? — спросил я. Вокруг нас уже сгрудились все, кто был на аэродроме.

— Сел на «Эймери». Все в порядке.

— Ну и хорошо. Поехали домой.

Весь день мела пурга. К утру ветер стих. Успокоились и мы. В экипаж пришел инженер по ГСМ:

— Командир, я хотел бы заглянуть в движок...

— Гарик, я тебя знаю не первый день и полностью доверяю, — мне и самому не терпелось узнать, насколько серьезен дефект, — время-то не ждет, полеты надо продолжать. — Бери инженера и бортмеханика и начинайте смотреть. А я — следом за вами.

Когда я подъехал, двигатель был уже открыт. Загаров показал мне лист бумаги, на котором лежала добрая пригорошня чего-то, похожего на липкий песок.

— Фильтр промыли?

— Нет, только выскребли эту гадость.

— Инженер видел?

— Видел.

— Промойте фильтр, поставьте, отгоняйте двигатель. Если не будет при этом никаких неприятных нюансов, будем считать, что весь инцидент исчерпан. Но теперь-то нам причина ясна. Согласен?

Загаров улыбнулся:

— Конечно, согласен.

— Ну, пробили бы вы бешеным давлением эту пробку на земле, а что дальше? Мы ведь так и не знали бы, отчего да почему движок барахлил, А нам с ним на «Восток» ходить...

Как попало «грязное» топливо на полюс холода, мне так до конца и не удалось выяснить, хотя усилий и времени потратил на это немало. Обычно бочки перед тем, как в них заливают бензин, тащат на ДЭС, где их пропаривают, чтобы они были стерильно чистыми. Скорее же всего, в тех бочках, из которых мы закачали топливо на «Востоке», раньше хранилось масло селективной очистки. Такой вывод мы с Загаровым сделали по характеру примеси в фильтре — она напоминала глинозем, с помощью которого и очищают авиационное масло. Потом кто-то сказал, что бензин из одних бочек переливали в другие — какая-то нужда заставила... В общем, концов этой истории так и не удалось найти, но Судьба нам явно улыбнулась, дав возможность дойти в «Мирный».