Галина Шевцова - Япония. В краю маяков и храмов

— ЧХИ, — говорит Косида, — ЧХИ! ЧХИ! Пойдемте в аптеку вместе, можем даже поехать на моем велосипеде, ЧХИ! ЧХИ!

— ЧХИ! — соглашается Сакураи.

Я молча сползаю под кресло.

— Стропила школы Кеннин-дера, — задумчиво повторяет восседающий на углу стола Фуруи. — Почему же это они все-таки такие несимметричные?

— Может, они тоже расчихались в свое время? — выдаю я свежую научную мысль из-под кресла. Show must go on…

И show go on. Буквально через полчаса — в забегаловке по соседству с университетом. У них тут, оказывается, милая традиция — по пятницам они (Сакураи, Фуруи и Косида) обедают в этой забегаловке — едят удон. Удон — это такие толстые длинные макароны, как правило — в супе. Суп бывает разный, и там еще всякое добавлено — мясо, водоросли-нори, рыбная паста: есть много разных видов. Еще есть такой же суп с гречневой лапшой соба, но это уже немного другая еда. Я не очень-то люблю макароны, особенно в супе. Но теперь вот тоже хожу с ними по пятницам. Чтоб вы знали: когда японцы едят макароны в супе, они имеют невинную национальную привычку с шумом их засасывать. Это просто отпад, а не зрелище (да к тому же еще и слушище). Просто бесплатное посещение обезьянника. «Ты просто вкусного удона никогда не ела, — увещевает меня Сакураи, — тут он как раз очень классный, прекрати жевать рис, попробуй». Пробую, что мне остается. Тут, правда, вкуснее, чем обычно, оттого что сам суп вкусный. А макароны, они макароны и есть.

— Если человек ест удон тихо, то это производит странное впечатление, — прозрачно замечает Сакураи.

— Ну да, прямо сейчас вот чавкать начну радостно. Потом привыкну, вернусь в Европу и там тоже буду так чавкать. И какое это тогда будет производить впечатление, а?

— Не надо нас дурить, в Европе такой еды и в помине не водится, там тебе чавкать будет просто нечем!

Прав он, конечно. Но вот у каждого на земле есть свой предел возможностей. Я научилась читать и красиво писать кисточкой их иероглифы, выражать мысли задом наперед и по частям, как это в японском языке принято, могу с удовольствием пить саке, ловко кушать водоросли и сырую рыбу палочками, пишу хайку, кланяюсь по любому случаю, сплю на полу и ем сидя на коленях, называю стропила смешным словом «таруки» и практически рефлекторно два раза хлопаю в ладоши перед алтарем синто. Могу даже разгуливать по общественным бассейнам с горячими источниками в голом виде и водить машину по левой стороне дороги. Но я никогда, вы понимаете, НИКОГДА не смогу чавкать, когда ем удон!

Глядя, как я мучительно, временами возмущенно шипя, углом рта пытаюсь откусить кусочек от горячих, скользких макаронин, бесконечно вытягивающихся из миски супа и все норовящих туда же победоносно с брызгами шлепнуться, Сакураи задумчиво изрекает:

— Я, кажется, понял, почему ты не любишь удон… Ты все-таки кошка, а кошки не могут есть горячий суп. Им же язык жжет…

Потом к нам в мастерскую пришел мальчик из соседней мастерской. Друг нашего Фуруи. Аспирант. Специальность — ретроспективный конструктор, то бишь специалист по древним конструкциям деревянных храмов. Красивый мальчик. И высокий — даже выше меня. Он, оказывается, со мной знакомиться пришел и с порога выдал по-русски: «Здравствуйте, очень приятно, меня зовут Масару». Фуруи говорит мне: «Его зовут Хиросава» (это фамилия), а этот друг: «Нет, — говорит, — называй меня Масару» (имя). Так что — вот, удостоилась чести. Во как! А тут ведь по имени называть не очень принято. Особенно мужчин. Я, к слову сказать, имени Фуруи вообще не знаю…

— А этот твой дружок очень даже ничего, — говорю Фуруи после того, как парень из соседней мастерской отбыл восвояси.

— Ага, он две недели по Интернету лазил — искал русские приветствия и потом их учил. Все ко мне приставал: познакомь да познакомь… Чаю хочешь?

— Хочу!

— Сейчас сделаю. А у вас в мастерской такой же бардак, как у нас был?

— Да, точно такой же.

— Что, правда?

— КРЫСА?!

(К нашему столу постепенно сползаются еще несколько студентов-слушателей.)

— Ага, крыса — с утра приходим в мастерскую, Крысу приветствуем, еду несем.

— Зачем приветствовать???

— Так ведь это же наша крыса! — А когда однажды крыса долго не вылезала, мы все очень волновались, все ли у нее в порядке. (Вижу, что Сакураи за перегородкой кинул свои бумаги и тоже радостно развесил уши.)

— И что?

— Ничего, потом вылезла. С крысятами.

— И что???

— Раздали крысят в другие мастерские, чтобы и там были свои крысы! (Хе-хе…)

А вечером мы пошли на номикай. Номикай — это специфическая японская церемония — а попросту говоря, попойка начальства с подчиненными: мероприятие, между прочим, довольно обязательное в местной иерархической структуре. От него, кстати, многие наши барышни страдают: как пойдут со своими сэнсэями на номикай, так сэнсэи напьются и начинают куролесить. Правда, в моей ситуации это вариант нереальный: мы тут и так коллективно и регулярно закладываем за воротник, и никто еще до сих пор особо не куролесил. Разве что однажды под столом ползали от тех сакешных сластей, ну да с кем не бывает! Но номикай — это вам не просто «заложить», это, между прочим, официальное событие. Отправились впятером: Сакураи, еще двое незнакомых мне важных сэнсэев и, кроме того, барышня-аспирантка одного из них. Аспирантку зовут Маки Ёсида.

По дороге случилась неприятность — на станции объявили, что поезда остановлены из-за суицида — кто-то там прыгнул на рельсы. Остался жив или нет, я не поняла[68]. Они все совсем не удивились, так что, похоже, это у них периодически случается. Я не стала ничего выпытывать — показалось, что эта тема их не радует. Еще бы, а кого же она порадует! Говорят, кстати, что родственникам самоубийцы приходится платить огромный штраф железной дороге — все издержки возмещать. Хотя все равно издержки так не возместить, слишком уж они огромные: ведь если, например, из-за такой задержки пассажиры опоздали на самолет, им эти деньги вернут! Даже в том случае, если они в Бразилию летят! Так что нужно выплатить компенсацию каждому пострадавшему пассажиру. Сами понимаете, таких денег с семьи самоубийцы не возьмешь. Просто отбирают все что можно и на этом успокаиваются. И правило это ввели затем, чтобы потенциальный самоубийца понимал, во что этот поступок обойдется его родным. И одумался. Но, как видно, не очень-то помогает. А мне лично во всей этой истории еще очень жаль машиниста. Он затормозить не может: иначе состав с рельсов сойдет, а там сотни людей. А как ему после этого дальше жить?

Из-за этого прискорбного происшествия нам пришлось выйти и идти на другую станцию. Мы с аспиранткой Маки по дороге трепались и все время от сэнсэев отставали, а Сакураи нас на каждом углу ждал, и говорил: «Дети, не потеряйтесь». Так вот, эта Маки в мае, не зная языка (!) и одна (!), проехала на поезде (!) от Владивостока до Москвы (!), а потом по Золотому кольцу. Кроме того, Кижи ей, видите ли, повидать захотелось — она тоже специалист по деревянной архитектуре. Она сказала, что за ту поездку выучила только одну фразу по-русски: «Я ничего не понимаю». Хорошо ей эти слова воспроизвести удалось — видать, пришлось в России изрядно потренироваться. В ресторан поехали на Намба — это старый центр Осаки. Там столик стоял на пятнадцатом этаже у стеклянной стены, и я у этой стены сидела. Над темным освещенным городом, рядом с большим зданием, почему-то напоминающим мне о Европе. На столиках даже подставки под пиво были. Правда, ставили на них бокалы с вином. Вино было очень хорошее, только я все еще не могу смотреть, как японцы оставляют пустые бутылки на столе. Но что поделать — они же мне ничего не говорят, когда я палочки в рис втыкаю: значение у этих примет одинаковое. Правда, я очень стараюсь не втыкать, да не всегда выходит. Ну и ладно. Не такие уж мы тут все суеверные.