Жак-Ив Кусто - Живое море

— Выходит, погружаться в каньоны не так уж; опасно, — сообщил Фалько своему спутнику и магнитофону.

(Позднее он специально проводил опыты, как использовать отдачу для навигации в каньонах.)

На глубине 750 футов не было ни мути, ни течений; НБ-2 очутилось в царстве изумительных белых кораллов, которые покрывали оба склона каньона. В воде извивались прозрачные черви, их можно было заметить лишь благодаря двум красным рогам на голове. Кишели фосфоресцирующие кальмары и разноцветный планктон. Через верхние оптические системы исследователи видели над "блюдцем" розовый ореол креветок.

В пятьдесят седьмом погружении НБ-2, также в каньоне Лаказа-Дютье, участвовал Пьер Драш, который был с нами на Красном море, когда мы впервые так остро ощутили ограниченность акваланга. Теперь уже не надо было оберегать ноги профессора от акул, и "блюдце" позволяло ему вплотную рассмотреть прикрепленную фауну. Балансировку произвели особенно тщательно; НБ-2 было невесомым и чутко отзывалось на рули. На глубине около тысячи футов Драш залюбовался висячим садом. Фалько предупредительно подвел аппарат к коралловым зарослям и стал на якорь, ухватившись механической рукой за куст. Удобно лежа на животе, он вполне разделял восторг ученого. И они увидели нечто непостижимое.

Серебристые волосохвосты длиной десять дюймов, совершенно плоские, выплывали на свет и принимались метаться вверх-вниз, точно загипнотизированные. Они напарывались на коралловые шипы и терзали сами себя в клочья, превращаясь в блестящие облачка, которые медленно тонули во мраке.

Драш сделал свои записи, и Фалько пошел еще глубже. На следующей остановке луч прожектора приманил двух морских угрей весом фунтов по сто каждый. Альбер решил подшутить и поймал угря клешней за хвост. Тотчас НБ-2 лихо закружилось вокруг своей оси. Угорь вырвал хвост из клешни и швырнул "блюдце" на каменную стену. Он так сильно его раскрутил, что аппарат не сразу перестал вращаться.

Прочтя записи участников своей группы, профессор Пети сказал:

— Придется нам заново изучать реш Лаказа-Дютье. Большинство наших представлений о нем опрокинуто.

Прямое наблюдение, выверенные фотографии, а также образцы, собранные "ныряющим блюдцем", опровергли немало данных, полученных подвесными океанографическими приборами.

Глава 17. Храм моря

Я поставил машину на стоянку на краю просторной площади и подошел к величавому зданию из белого известняка. На сто футов поднялся вверх щедро украшенный резьбой фасад длиной 330 футов. На высоком архитраве названия славных океанографических кораблей прошлого: "Альбатрос", "Пола", "Блейк", "Букканир", "Сибога", "Челленджер", "Ирондель", "Княгиня Алиса", "Витязь", "Бельжика", "Талисман", "Вальдивия", "Вашингтон", "Вега", "Фрам", "Инвестигейтор". Над главным порталом каменные буквы: "Океанографический институт, музей".

В широкую дверь непрерывным потоком шли люди. Туристские автобусы из десятка стран доставили посетителей к старейшему в своем роде учреждению. Был март 1957 года. Я только что оставил военно-морскую службу, чтобы принять обязанности директора Океанографического музея Монако. Меня избрал на эту должность Международный комитет музея, призванный улучшить его деятельность.

Войдя, я встретил своего семидесятидвухлетнего предшественника, бывшего капитана французских военно-морских сил Жюля Руша, обаятельного и эрудированного человека. Он принял меня в просторном кабинете, где предстояло обосноваться мне. Стены были во всю вышину отделаны светлыми дубовыми панелями. Здесь ничто не менялось с 1910 года, кабинет был своего рода памятником основателю музея и его первому директору, доктору Жюлю Ришару, который занимал свой пост сорок шесть лет. Преемник Ришара — Руш познакомил третьего директора с бережно хранимыми экспонатами этого музея в музее: личные письма основателя, вделанный в стену сейф, в котором хранились его медали и ордена, его справочная библиотека по океанологии, восьмифутовая полка, заставленная его печатными трудами, судовые лсурналы первых океанографических экспедиций.

Из-за шкафа Руш благоговейно достал зонт с позолоченной ручкой, оставленный здесь основателем музея в един из дождливых дней 1921 года. Шелк рассыпался на пыльные нитки.

— Доктор Ришар много лет спустя обнаружил его там, — сказал Руш, подавая мне зонт с таким видом, точно это был знак моего нового звания. На позолоченной ручке — инициал "А".

Я держал в руках вещь, которая принадлежала Son Altesse Serenissime [10] Альберту I Монакскому, основоположнику современной океанографии [11] и создателю музея, названного им "Храмом моря". Руш вручил мне ключи от дворца, учтиво пожелал счастья и попрощался. Я окинул взглядом обширное помещение — здесь мне, возможно, придется провести все оставшиеся годы моей жизни… Потрогал огромный стол и обошел его кругом, направляясь к своему трону, но вдруг остановился. На директорском кресле лежала отполированная прилежным сидением расплющенная кожаная подушка из тех, которые во Франции стали символом буквоедства и канцелярщины. Я вернулся с небес на землю. Сесть на эту подушку — значит предать дело, которому была посвящена моя жизнь, обмануть доверие товарищей. Так родилось мое первое административное решение. Я вызвал служащего, показал на подушку и попросил: — Пожалуйста, уберите эту штуку. Я не собирался ни расставаться с морем, ни отказываться от погружений. Меня вдохновлял пример деятельной жизни князя Альберта.

Альберт-Шарль-Оноре Гримальди (1843–1922) был на любую мерку выдающимся человеком, хотя его положение главы состоятельного княжества и личная скромность мешали этому факту стать явным. Он был известен как "ученый князь" и соединял в одном лице качества щедрого мецената науки и неутомимого исследователя. Богатая прибыль от игорного дома в Монте-Карло расходовалась на серьезные морские экспедиции и сотрудничество с виднейшими деятелями науки и культуры того времени.

Любовь Альберта к морю сложилась в годы службы в испанском военно-морском флоте, где он стал штурманом. В 1899 году, сменив слепого отца на троне старинной династии Гримальди в Монако, он построил свою первую яхту "Ирондель" — не для увеселительных вылазок вдоль побережья, а для дальних плаваний в океане. Среди первых гостей на "Иронделе" был океанолог, профессор Парижского университета Альфонс Мильн-Эдвардс, который на всю жизнь привил князю страсть к исследованию морских глубин. Вскоре Альберт уже поднимал ручной лебедкой пробы с глубины 10 тысяч футов.

Затем Альберт построил несколько крупных паровых яхт для океанографических работ: "Княгиня Алиса", "Княгиня Алиса II" и "Ирондель II", которые заслуживают чести стоять в одном ряду с бессмертным английским "Челленджером", русским "Витязем", американским "Блей-ком", доблестным "Фрамом" Фритьофа Нансена. Морские коллекции князя росли, и он решил разместить их в новом музее, с лабораториями, библиотекой и аудиториями. Выбрал очень красивое и романтическое место на могучей скале, по фасаду которой на семь этажей вниз спускаются контрфорсы и нижние ярусы здания. Закладка состоялась в 1899 году; на протяжении одиннадцати лет, что укладывали камни на стальные балки, первоначальная идея Альберта переросла в мечту создать храм моря для всего мира. Чтобы обеспечить долговечность и международный характер музея, он учредил в Париже Океанографический институт, возглавляемый Международным комитетом ученых. Чтобы обеспечить материальную сторону, Альберт выделил целое состояние в бонах Третьей республики, которые тогда были самой надежной валютой.