Большой пожар - Владимир Маркович Санин

– Ваша схема, – важно изрек Никита, – закономерно развалилась из-за неправильного попадания на главного героя: он не состоялся – взрыв, вспышка огня, ракета улетела – и совершенно справедливо развенчан. Будучи закоренелым технарем, рекомендую сменить забракованную схему на другую, или, другими словами, назначить на должность главного героя с окладом по штатному расписанию более колоритную фигуру.

– Кого? – спросил я. – Раю?

– Виктора Сергеича Корсакова. И не качайте головой, не намекайте взглядом на мою сыновнюю любовь к шефу и отцу Оли. Чем же, черт побери, он вас не устраивает? Давайте разбираться. Эмали Баландина десять раз проверены – замечательное средство защиты; Ерофеев и Кудрейко великолепно исследовали структуру, скорость нарастания и адгезию льда при различных стадиях обледенения, Корсаков и его аспирант – влияние обледенения на остойчивость судна. Уверяю вас, для первой экспедиции – а за ней, по-видимому, последуют и другие – результаты получены отменнейшие. А благодаря кому? Благодаря Корсакову, который уберег экспедицию от авантюр и дал ей возможность заниматься наукой. Чем не главный положительный герой?

Я снова покачал головой:

– Возможно, вы правы, я и не покушаюсь на его заслуги, но дело не в этом.

– В чем же?

– Даже не знаю, как вам объяснить… – я пощелкал пальцами.

– А вы попробуйте, – поощрил Никита. – Ну, Корсаков… да говорите же, размышляйте вслух, господи! Недостаточно колоритен для вас, что ли?

– Я бы этого не сказал, человек он сильный.

– Сомневаетесь в его научной компетенции?

– Опять нет, если уж Илья Михалыч, Митя и Алесь безусловно признают его авторитет, то я и подавно.

– Так что же?

– Для начала скажу так: больше он мне импонировал тогда, до новой эры.

– Слишком туманно, конкретнее, – потребовал Никита. – Разве он плохо руководит экспедицией?

– Отлично руководит, – сказал я. – Деловито, без лишних слов, масштабно и, главное, без надрывов. Таким, наверное, и должен быть настоящий начальник экспедиции. Вы только не обижайтесь, Никита, но – откровенно: он перестал мне нравиться.

– Любопытно. – Никита снял и протер очки. – Сакраментальный детский вопрос: почему?

– А потому, что он имел дерзость не уложиться в мою схему, – усмехнулся я. – Во-первых, идеальный Виктор Сергеич Корсаков не должен был посылать начальству ту самую радиограмму…

– …а должен был восхищаться тем, как Чернышев удовлетворяет свою любознательность и идет на оверкиль, – вставил Никита.

– Во-вторых, – продолжил я, – сбросив Чернышева, Корсаков на каждом обсуждении его унижает, и довольно откровенно: поминутно интересуется, какие у того имеются соображения, и демонстративно пропускает их мимо ушей. Не заметили?

– Допустим, заметил.

– Равнодушно звучит, Никита. А я не могу хладнокровно смотреть, как остриженного Самсона – прошу прощения за литературщину – топчут ногами! Ладно, дальше. Если в редакции газеты тишина и спокойствие, значит завтрашний номер будет неинтересно читать. Я еще не пенсионер, Никита, и тишина мне противопоказана. Обвиняю вашего любимого шефа в том, что мне стало скучно.

– Наконец-то воистину серьезное обвинение!

– Да, очень серьезное – мне стало скучно. Корсаков из всех вас, как проказник-мальчишка из булки, выковырял изюминки! Вы все стали пресными, как… манная каша. В-четвертых, – внимание, Никита! – мне чрезвычайно не нравится, что: а) в салон зачастила Зина, б) вас в это время оттуда изгоняют. Достаточно?

– Ерунда, – пробормотал Никита. – Придираетесь к достойному уважения человеку.

Я заставил себя не взорваться и с жалостью на него посмотрел. Кажется, я слишком многого от него требую.

– Простите, я забыл, что он отец вашей невесты.

– Будущей, – поправил Никита, вновь снимая и протирая очки. – Так сгоняем две-три партии?

– Никита, – спросил я, – почему вы списываетесь на берег? Собрали весь необходимый материал?

– Какое там, полным-полно «белых пятен». Но для кандидатской, пожалуй, достаточно.

– Может, соскучились по Оле?

Что-то в лице Никиты дрогнуло, он секунду поколебался, вытащил бумажник и достал из него фотокарточку. У меня заныло сердце: прелестная девушка, с большими, очень серьезными глазами, чем-то похожая на юную Инну, какой я встретил ее впервые. Да, таких без памяти любят и расстаются с ними трудно. Помню, когда я уехал от Инны в первую длительную командировку, то места не находил, изводил себя ужасными мыслями; потом мы вместе смеялись над ними. Теперь нам обоим не до смеха.

Никита бережно спрятал фотокарточку.

– Ладно, раз шахматы у нас не получаются…

– Погодите, – сказал я, – это нечестно, откровенный разговор наш выходит односторонним. Я должен лучше знать человека, которому собираюсь сдавать койку в собственной квартире, у меня там все-таки Монах и другие материальные ценности. Почему вы списываетесь?

– Почему, почему… – Никита скривил губы, махнул рукой и пошел к двери. – А еще умным человеком себя считает…

– Да погодите вы, черт возьми! – Я схватил его за руку. – Даже сам Лыков признал, что Паша не трепло и свой парень. Мешаете вы ему, что ли?

Никита промолчал.

– Тогда поставим вопрос по-иному, – озаренный внезапной догадкой, сказал я. – Положите руку на сердце: вы очень любите своего шефа?

Никита резко обернулся.

– Как собака палку, – с силой сказал он. – Ненавижу!

Разорванная схема

(Окончание)

Никита вышел и хлопнул дверью.

Я собрал шахматы, сложил разбросанные бумаги и закурил. Качать стало заметно сильнее, к ужину Ванчурин обещал семь-восемь баллов; значит, к полному удовлетворению Васютина, мы вскоре возьмем курс на Вознесенскую. А почему только Васютина? Ко всеобщему удовлетворению! Переночую в гостинице, а утром, даст бог погоду, полечу домой на самолете. Никто по мне здесь скучать не будет, экспедиция программу завершает, понемногу все разъедутся. К черту это холодное море, качку, узкую и жесткую, похожую на гроб, койку, постылую, обманувшую мои надежды экспедицию!

На минуту мне стало жаль Никиту, но только на минуту. Не крепостное право, ненавидишь – уходи, а раз не уходишь, значит, как говорит Федя, раб в тебе сидит… А, пусть сами разбираются, мне и своих фурункулов хватает…

Как всегда в таких случаях, я стал перебирать в памяти неудачи, анализировать и очень жалеть свою невезучую личность – сентиментальное состояние, в которое куда легче впасть, чем из него выйти. Смешно, однако, находятся люди, которые и мне завидуют – моей довольно-таки жалкой журналистской известности, холостому состоянию, квартирке и даже ржавой железной банке, хромоногому «запорожцу». Все-таки нет такого разнесчастного человека, который в глазах еще больших неудачников не кажется избранником божьим, баловнем судьбы… А чего это я, в самом деле, разнылся? Ноги ходят, голова не бог весть как, но варит, и крыша над ней не дырявая, а под крышей Монах. Обругав себя размазней и слюнтяем, я вытащил из рундука чемодан, начал складывать вещи и застыл, пораженный неожиданно