Марек Малятынский - В тени Канченджанги

Ушли! Один! Мне стало страшно досадно, хотелось плакать от отчаяния и злости. Я подумал, что вы, наверное, нарочно меня не разбудили. Вчера я едва тащился, чувствовал себя паршиво, возможно, поэтому.

И я снова пытался подняться, но в голове у меня по-прежнему шумело, пришлось лечь.

«Как же они могли?!» Если бы меня разбудили, я бы, вероятно, дошел! А теперь что мне делать? Разве я один управлюсь? Кто пойдет со мной на вершину? Вопрос: пойду ли я еще?

Потом, обиженный, я заснул в незастегнутом спальном мешке. И спал так крепко, что разбудили меня только ваши голоса… Вы вернулись… с вершины…

И я продолжал возмущаться, оскорбленный тем, что вы меня не разбудили, не желал с вами разговаривать. Ведь, чёрт подери, я сумел бы пойти! Кангбахен — это, возможно, было самое большее, чего я смог бы достичь в своей жизни!

Явился Вальдек, я говорил с ним: к нему у меня было больше всего претензий. Он объяснил мне, что произошло утром. Ничего подобного я не помнил… Ах, значит, поэтому…

От него я узнал, что вы шли немногим больше трех часов. «Сейчас только вторая половина дня. Может, я еще и сегодня успею. Не все потеряно. А может, завтра. Только кто со мной пойдет?.. Возможно, я пойду один, а завтра кто-нибудь дождется моего возвращения с вершины?» — еще лелеял я надежду.

Можно было торжествовать: Кангбахен покорен! Но если цель так близка и недостает одного-единственного дня — это в самом деле личная трагедия. И ведь я всегда хорошо себя чувствовал высоко в горах. На этот раз я был уверен, что взойду. На базе можно было говорить, что шансы невелики, что скорее всего ничего не получится, но в глубине души каждый из нас верил, пожалуй, что взойдет на вершину Точно так же верил и я. А теперь?..

Нет, я не смирюсь, сделаю все, чтобы завтра туда подняться! Ведь это так близко, думалось мне».

Вальдек:

«Утром, когда мы собирались в дорогу, Юзек сказал, что плохо себя чувствует и, пожалуй, ему не справиться. Я решал, что делать: оставить ли с Юзеком кого-нибудь или отозвать всю штурмовую группу? Но он ел, выходил из палатки, рвоты у него не было, он разговаривал с нами, словом, это не походило ни на горную болезнь, ни на детериорацию. Я не заметил никаких типичных симптомов, может быть, только эта повышенная сонливость…

Спуск поэтому не требовался, но я еще размышлял: не оставить ли с ним Рубинека?

Почему именно Рубинека? Мне просто казалось, что после перелома ноги в прошлом году он самый слабый из нас, самый медлительный, а теперь, хотя это, возможно, и негуманно, учитывались силы и возможности каждого участника. Неизвестно, что нас еще могло ожидать… Я не чувствовал себя, однако, в полном смысле руководителем, чтобы в подобной ситуации принимать решение о том, кому остаться, не говоря уже о возможности вынудить кого-то исполнить его.

Втроем мы решили, что подстрахуем Юзека длинной петлей к верёвке, крепящей палатку. Мы приготовили еду, накрыли его пуховыми куртками, палатка находилась в безопасном месте. И мы ушли… Если бы состояние Юзека в то время уже было серьезным, то, будь спокоен, я сумел бы отказаться от вершины и скомандовать спуск.

К счастью, оказалось, что он спал почти все время, пока мы отсутствовали, и, возможно, даже чувствовал себя чуточку лучше».

Войтек:

«Последние дни я пробивал дорогу, как машина, независимо от того, чья была очередь, и вообще почти не замечал, что происходит вокруг.

Только на предвершинном плато, когда я увидел вершину, наступила разрядка. Я знал уже, что гора будет нашей. Я достал из рюкзака радиотелефон и связался с базой: «Алло, это штурмовая группа! Видим вершину! Скоро будем там. Поддерживайте связь!»

А Юзек? В его утреннем состоянии я не усматривал никакой опасности. Ему, по-моему, ничто не грозило. Между критическим состоянием и простым недомоганием — дистанция огромного размера. По-моему, он мог бы идти. Мне казалось, что он поступает благородно: чувствует себя не в форме и отказывается. Ради своих коллег…»

Шимек, очередной день в лагере II:

«Который же это день я торчал в «двойке»? Третий? Нет, уже четвертый…

Я увидел утром, как вы карабкались вверх по кулуару. Вы сохраняли фантастический темп. Потом я заметил вас на ребре, а в одиннадцать — красное пятнышко… на вершине! Вы долго сидели там. В бинокль видны были даже ваши ноги на фоне неба. Я гордился вами!

Потом все заволокло туманом, пошел снег. После полудня с перевала спустились Пасанг Дава и Джепа. Они несли «рондо» и остатки снаряжения. Первым делом я рванулся к радиотелефону, который они принесли, хотел связаться с вами. Я также все время надеялся, что из базового лагеря прибудет Сташишин. Однако батарейки сели. Связаться с вами не удалось.

Я сообщил шерпам, что вершина покорена, они радовались, как дети».

Рогаль в «четверке»:

«Весь день мы провели в «четверке». Лагерь оказался очень тихим, был удачно расположен, и в нем — уйма доставленных шерпами продуктов. Мы, полные тревоги, ждали связи, не спеша готовясь к завтрашнему штурму.

В одиннадцать Большой сообщил нам с базы, что в бинокль видел пятерку уже у самой вершины. Вскоре после этого мы услышали в микрофон спокойный, начисто лишенный эмоций голос Войтека: «Мы на вершине Кангбахена!»

Мы радовались, тронутые до глубины души.

Связь, увы, была односторонней: мы вас слышали, вы же — только базовый лагерь. Из разговора Войтека с базой мы узнали, что на вершину взошли пятеро, Юзек оставался на биваке.

Позже Большой передал, что заказал носильщиков на 1 июня, а шерпы уже ликвидировали лагерь на перевале. Все кончилось… Вечером в нашу палатку явился Доктор. Мы раздумывали, стоит ли в создавшихся условиях пытаться совершать второе восхождение или нет?

Во время дневного сеанса связи Войтек Бранский уведомил, что Юзек в плохой форме, но повода для беспокойства нет. По словам Войтека, можно было уже ликвидировать «четверку», штурмовой группе в качестве поддержки мы уже не требовались.

Если мы отправимся вверх, вся операция затянется на три-четыре дня, а так как группа Валъдека, как мы поняли, измотана, некому будет заняться ликвидацией лагерей.

Муссон уже как будто дошел до Непала, и, хотя погода еще не успела испортиться, сделалось слишком тепло, и это вызывало тревогу.

«В лагере IV слишком мало кислорода, он в лагере у перевала, но доставить его некому. Только когда принесут кислород, можно отправляться в путь. Кроме того, нет вспомогательной группы», — считал Доктор.

Я согласился с мнением старших коллег, будучи самым неопытным, неакклиматизировавшимся на такой высоте. Петр, как всегда, отмалчивался. Доктор хотел взойти на вершину, он себя чувствовал великолепно, но в создавшейся ситуации высказывался скорее «против», нежели «за».