Рассеяние - Александр Михайлович Стесин

ранних рисунков под названием «Родословная». Над плотным рядом шагаловских деревенских домиков возвышается огромное дерево. Крона дерева обозначена желтой дымкой. В этой дымке прорисовано двенадцать ветвей: отсылка к двенадцати коленам Израилевым. Каждая из ветвей заканчивается облачком-рожицей. Рожицы — карикатурно-кривые, набросанные с нарочитой небрежностью, и при этом невероятно выразительные — потешные, страдальческие; одна из них напоминает мунковский «Крик», другая — потекший циферблат Дали. Я подумал, что, если из моей книги когда-нибудь выйдет толк, мне бы хотелось, чтобы на обложке был именно этот замечательный рисунок Виталия Стесина. Лучшей обложки мне не найти.

После встречи в Вене мы с Ирис несколько раз созванивались. Она интересовалась Сониными успехами в живописи. Казалось, она рада общению. Но стоило мне однажды завести осторожный разговор о возможном использовании рисунка Виталика для книги, как Ирис моментально замкнулась. Ушла от ответа, забормотала, что ей сейчас не очень удобно говорить, лучше когда-нибудь потом, в другой раз. Перезвонила через неделю: если я готов сейчас говорить, то и она готова. Я сказал, что готов.

— Понимаете, Саша, у Виталика при жизни было много предложений, и он всегда отказывался. Так что я тоже должна отказываться. Если бы я согласилась, это было бы против его воли.

— Понимаю. То есть понимаю вашу позицию, но не совсем понимаю Виталика. Саша Жарков говорил, что он стал от всего отказываться после истории с галеристами Бар-Гера? Неужели эта история настолько его травмировала на всю жизнь?

— Нет-нет, Саша Жарков неправильно понимает. Бар-Гера тут ни при чем.

— А что тогда? Простите, что допытываюсь… Просто… ведь его картин нигде нет…

— Как нет? Они все у меня.

— Да, но… Не знаю, как лучше сказать… Просто мне очень хотелось бы, чтобы его искусство осталось. Чтобы оно не пропало бесследно.

— В том-то и дело, Саша. Ему самому этого не хотелось. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— Не хотелось? Но почему?

— Мне сложно объяснить. Он не видел в этом необходимости.

— То есть у него был японский подход к искусству?

— Что такое японский подход?

— Ну, европейцам свойственно думать, что лучшие произведения искусства бессмертны. А японцы, кажется, так не думают. Три «главных искусства Японии» — это икебана, чайная церемония и искусство составления благовоний. То есть то, что по определению недолговечно. Человек может посвятить всю жизнь тому, чтобы составить идеальную цветочную композицию. А когда он ее, наконец, составит, то полюбуется и выбросит в мусорное ведро. Такое искусство не только не тяготится своей мимолетностью, а, наоборот, дорожит ей. Насколько я понимаю, это тесно связано с буддийской философией. Нет ничего постоянного, сущностного.

— Да, я поняла. Интересно. Японский подход. Ну, что-то в этом роде. Будем считать, что Виталик был немножко японцем.

Глава 5. Япония

День долог, как для ребенка; гора спокойна, как бесконечное прошлое. Монастырский быт кажется неправдоподобной идиллией. Комнаты, выстланные татами; раздвижные сёдзи и перегородки, обклеенные рисовой бумагой, расписанные традиционными цветами и птицами; ужин, на который хочется смотреть, а не есть, потому что сервировка сама по себе — произведение искусства. Футон, дзабутон, юката. Почти как в рёкане[72]. Только вместо купания в горячих источниках и массажа здесь предлагают молитву и медитацию. А так — сплошной санаторий. Не совсем то, чего я ожидал. Одна приятельница, японская художница, живущая в Нью-Йорке, со смехом рассказывала, что западные хипстеры ездят в Японию специально для того, чтобы их побили палками в буддийском монастыре. Говорят, в нью-йоркских салонах БДСМ клиентура состоит преимущественно из уолл-стритовских трейдеров. Я не трейдер и не горю желанием быть битым, но в остальном вполне соответствую стереотипу «дзэн-туриста». Нормальный обыватель, чей поиск не выходит за пределы дозволенного и предусмотренного в часы досуга. Еврейский мальчик, ненадолго увлекшийся буддизмом. Много нас таких уходило в лес.

В шесть утра звонит колокол. Сначала несколько ленивых ударов, потом все чаще и настойчивей, как гонг в Пекинской опере, имитирующий учащение пульса во время батальных сцен. Но эта побудка не нужна: все давно проснулись. Монахи — по привычке (утренняя медитация начинается в три часа ночи), а я — из‑за непроходящего джетлага. Когда полтора часа назад я раздвинул сёдзи[73] и, стараясь никого не будить, вышел в коридор, в монастырской канцелярии уже горел свет. Двое послушников разбирали какие-то бумажки; третий, сидя в позе лотоса перед ноутбуком, впечатывал цифры в таблицу Microsoft Excel. Я вышел в сад, уселся на камень. Медитировать я не умею, зато в отключку ухожу на раз, могу часами пребывать в полной прострации. Может, это тоже такая медитация? «Нет, — смеется Нобу, — это антимедитация». Нобу — мой ровесник. Он принял постриг пятнадцать лет назад. Что я делал пятнадцать лет назад? То же, что и сейчас. Занимался антимедитацией.

— Как получилось, что ты стал монахом, Нобу?

— А благодаря иностранцам. Таким, как ты. Мне в школе всегда легко давался английский. Я даже думал, это станет моей профессией. Но в университет сразу поступать не хотелось. Искал какую-нибудь непыльную работу. В конце концов устроился в этот монастырь переводчиком. К нам сюда то и дело наезжают иностранцы, а английского никто не знает. Ну вот, я начал переводить речи настоятеля. Пока переводил, много всего выучил. И решил остаться. А настоятель, он отец моего школьного приятеля. Он меня с детства знал и поэтому согласился взять в ученики. Чтобы стать монахом, нужны связи.

— А если связей нет?

— Ну, не знаю. Можно попробовать устроиться в монастырь уборщиком. Полотером там, судомойкой. Начать с этого. Но вообще трудно. Мне даже кажется, что иностранца охотнее возьмут, чем японца. Хотя к иностранцу никто всерьез не относится. Его по-настоящему обучать не нужно, он здесь не за этим.

* * *

В ресторанчиках, где предлагают суши и сашими, принято выкладывать на прилавке пластмассовые муляжи всех позиций в меню. Игрушечные суши, маленькие памятники еде. Интересно, кто изготавливает эти муляжи? Они явно не конвейерного производства, а сделаны специально по заказу, возможно, даже вручную. Кто этим занимается? Какой-нибудь неудавшийся художник? Возможно, когда он был маленьким, стены его комнаты в родительской квартире украшали эстампы Моне или Модильяни. Он мечтал посвятить себя искусству и, разумеется, не помышлял о том, что его искусством будет лепка игрушечных суши для ресторанных витрин. Или все не так, как я думаю? Почему «неудавшийся художник»? Вероятно, мой дядя Виталик воспринял бы это иначе. Нет ничего трагического в анонимности, в бесследности. Трагедия — в другом. В закоснелости. Где-то я читал, что у японских писателей