Эмилий Миндлин - «Красин» во льдах

— Ах, вот оно что. Ладно. Вещи пока в кают-компанию. Живей. Предупреждаю: работать придется всем. На палубе не курить. Всё!

Право, он показался мне удивительно нелюбезным, этот человек, ныне прославленный как лучший арктический советский моряк. Должно быть, в час нашего первого с ним свидания я бы ни за что не поверил, что в будущем нас свяжет более чем тридцатилетняя славная дружба!

Когда я увидел его впервые, в облаках угольной пыли, в грохоте, лязге и шуме кранов, он командовал погрузкой угля и одновременно следил за изготовлением помоста на палубе для самолета. Пономарев проверял костыли и гвозди, которыми сбивали леса, щупал бревна, поднимался на капитанский мостик, чтобы на минуту охватить хозяйственным взором все происходящее на палубе, затем торопился в машинное отделение. Через некоторое время он оказывался в матросском кубрике, заглядывал в камбуз, в кают-компанию, снова устремлялся наверх и снова отдавал команду в облаках угольной пыли, в шуме и грохоте кранов, из которых одни поднимали уголь, а другие — ящики с консервами.

За месяцы спасательного похода во льдах с нами не раз случалось такое, от чего многие теряли всякое чувство реальности. Кому из нас не приходилось спрашивать самого себя: не во сне ли привиделись нам необыкновенные события лета 1928 года? Даже капитан корабля Карл Павлович Эгги — на что видавший виды и не восторженный человек! — однажды не выдержал и воскликнул, что чувствует себя действующим лицом какого-то приключенческого кинофильма. У Пономарева не было даже такого «однажды». Подвижной, быстрый и энергичный, он вместе с тем всегда поражал спокойствием своей речи, выдержанностью. За все дни похода на «Красине» и за тридцать с лишним лет, протекших после похода, я ни разу не видел его вспылившим, повысившим голос, раздраженным. Улыбается он очень часто, но я никогда не слышал, чтобы он громко смеялся. Этот человек способен забраться на край света, во льды, в туманы, находить в ледяной пустыне затерянных в ней людей, спасать идущие ко дну пароходы, рисковать собственной жизнью и удивляться только тому, что «некоторые» могут считать все это чем-то необыкновенным!

Я не сразу выполнил его приказание спустить свой багаж в кают-компанию — он смутил меня не слишком гостеприимной встречей. Сначала я стоял и смотрел, как он с видом озабоченного хозяина шагал по палубе. Но Пономарев скоро ушел в машинное отделение, а я перенес свои чемоданы в большую кают-компанию и бросил их там в угол, на полукруглый узкий диван, обитый зеленым бархатом.

Мог ли я подозревать тогда, что именно на этом неудобном зеленом диване я проживу два месяца жизни — два месяца, которые стоят сотни необыкновенных лет!

Ночью в обитой светлым дубом кают-компании «Красина» собрались участники экспедиции и провожающие. Людей набралось так много, что невозможно было различить, кто будущий спутник, кто прибыл проститься, пожелать доброго пути.

Высокий лысый человек лет сорока пяти в пенсне, со свисающими на рот усами — начальник красинской экспедиции, известный полярник профессор Рудольф Лазаревич Самойлович. Капитан «Красина» — Эгги, уроженец Эстонии, еще молодой человек. Ему тридцать пять лет. Свою морскую карьеру он начал с чистки картофеля на маленьком паруснике, плававшем по Балтийскому морю. Потом поступил в судоходную школу, плавал матросом, дослужился до штурмана малых плаваний. Октябрьская революция застала его на миноносце в открытом море. Весной 1918 года в Архангельске он уже сдал экзамен на штурмана дальнего плавания и незадолго до похода на «Красине» служил командиром одного из крупных ледоколов Ленинградского порта.

В кают-компании в этот час находилось все руководство красинской экспедиции, за исключением члена руководящей тройки и начальника летной группы Бориса Григорьевича Чухновского. Со своими помощниками летчик хлопотал на палубе у самолета, укрепленного на специальном помосте. Самолет выглядел инородным телом на ледоколе. Плоскости с него были сняты. Он походил на огромную птицу, для которой не нашлось подходящей клетки и ее привязали к помосту цепями.

Летчики во главе с Чухновским не спустились в кают-компанию. Им было некогда.

Большое зеркало в желтой дубовой раме отражало людей в кают-компании «Красина». Люди в пальто, в шляпах, в кожаных куртках, плащах, кто в чем. Кресла вокруг длинного стола ввинчены в палубу кают-компании. Кресел всего шестнадцать. Людей во много раз больше. Не хватает и зеленых диванчиков по углам.

Нас провожали президент Академии наук Карпинский, итальянский консул Спано и другие. Произносились речи, напутственные слова, пожелания. Пожимали руки, прощались.

Кто-то притащил корзину огромных белых и палевых хризантем. Корзину водрузили на стол.

— Довезите хризантемы до льдов!

Мы довезли их. Далеко за Шпицбергеном «Красин» боролся со льдами, а корзина с белыми и палевыми хризантемами еще жила. Хризантемы сморщились и пожелтели на обратном пути. Их не трогали. Они оставались в корзине в течение всех дней экспедиции. Они украшали жилище ста тридцати шести человек красинцев, в го время самых северных людей в мире.

Под утро мы остались одни. Спали не раздеваясь. Выбившийся из сил Чухновский показался в своем кожаном пальто, которое он так и не снял. Опустив голову, летчик задремал, сидя напротив меня за общим столом.

Наступило утро 15-го числа. «Красин» стоял на месте.

Павел Акимович Пономарев кончил погрузку «своего» корабля. Назвать «Красина» своим Пономарев мог с правом наибольшим, чем кто бы то ни было другой.

Нас будили в кают-компании, где мы уснули кто сидя, кто скорчившись, полулежа, кто чуть ли не стоя.

Нам принесли робу — рабочую одежду, вместе с приказом:

— Живей на палубу! Живей, если хотите, чтобы к полудню выбрали якоря!

К правому борту «Красина» прилепилась баржа, на которой высились горы бочек и ящиков. С борта на баржу спускались необычной длины две доски. По доскам подымали на борт бочки и ящики.

На борту ледокола толпились люди. Они тащили веревку, к концу которой была привязана тяжелая бочка. Бочка егозила на скользких досках и ежеминутно грозилась свалиться в воду.

Люди, тащившие бочку кверху, гремели бранью по адресу бочки, по адресу скользких досок, по адресу веревки, которая непослушно выскакивала из рук тащивших. И вовсе не в том было дело, что люди не умели работать, а в том, что работали они без отдыха день и ночь, работали — и изнемогли. Горы бочек и ящиков, громоздившиеся на барже, казалось, не уменьшались.

— В полдень якоря нам не выбрать, Павел Акимович!

Капитан хмуро смотрел на бочки и ящики.