Мишель Пессель - Путешествия в Мустанг и Бутан

Тенсинг напомнил мне про кашаг. В цитадель вела крутая лестница. Открыв массивную дверь, я увидел широкий мощеный двор. Возле стены сидел человек в железных ножных кандалах. Он дружески улыбнулся мне. Ленивый пес валялся на солнцепеке. Ни души.

Совершенно незамеченным ко мне подошел молодой монашек; я спросил по-тибетски, где можно видеть тримпона. Подросток вывел меня по лестнице из крепости к маленькому домику, угнездившемуся возле входа в цитадель. Оттуда вышел человек с телосложением борца и выскобленным черепом. Вокруг шеи у него был обмотан белый шарф, а с пояса свисал меч в серебряных ножнах. Не удостоив меня даже приветственной улыбкой, он спросил, есть ли у меня кашаг. Я протянул ему грамоту с печатью.

Человек внимательно прочел бумагу, сложил ее в конверт и спросил по-тибетски, что мне угодно. Я объяснил, что хотел бы переночевать в крепости, достать провизию и нанять носильщиков для путешествия внутрь страны. Здоровяк пробормотал что-то слуге, и тот повел меня назад в крепость. Тенсинг взялся было за багаж, но слуга в голубом шарфе поверх потрепанного кхо напомнил, что в цитадель нельзя входить без белого церемониального шарфа. У Тенсинга его не было. Пришлось одолжить шарф; только после этого он с солдатом начал перетаскивать багаж.

Внутренний двор огибала галерея из толстых балок. Слуга подвел меня к пожилому монаху, которому передал распоряжение заняться мной. Мы залезли по жутко крутой лестнице, отполированной голыми пятками нескольких поколений монахов, на верхнюю галерею. Сюда выходили десятки дверей. Монах ввел нас в пустую свежепобеленную комнату.

— Здесь будете спать, — сказал он и добавил: — Общая кухня на первом этаже. О провизии вам надо договориться с ньерченом.

Каждым дзонгом, я знал, заведовали тримпон (властитель закона) и его заместитель по хозяйственной части — ньерчен, Властитель закона вершил правосудие в округе дзонга. Ньерчен занимался сбором налогов (вносимых натурой), хранением и перераспределением продуктов, собранных именем короля. Он же был главным и единственным ключником, носившим при себе ключи от королевских амбаров и громадных складов внутри крепости.

Нам сказали, что ньерчен отсутствует, так что до вечера не удастся получить никакой еды. Я уселся в пустой комнате; оба окна без стекол были закрыты ставнями. Открыв одну створку, я стал смотреть на реку, шумевшую у подножия цитадели.

Теплый ветер тихонько постукивал ставней. Тенсинг молча сел рядом со мной. Я чувствовал себя ребенком, проводящим свой первый день в интернате. Вот здесь теперь будет проходить моя жизнь; странное место, населенное еще более странными людьми, и в качестве постоянного спутника молодой тибетец…

Я всмотрелся в него внимательнее. Кто он? На кого похож? Люди раскрываются куда неохотнее, чем природа. Я ничего не знал о Тенсинге, а ведь нам предстоит делить с ним все: и хорошее, и дурное. Как мы сладимся?

Более внимательный осмотр показал, что он не такой худой, а, напротив, прекрасно сложен и очень силен. После свадебного вечера своей сестры он успел выбрить голову перед походом, и это показалось мне добрым знаком: он, видимо, понимал, что мы пробудем в дороге достаточно долго. А я совершенно забыл, что несколько месяцев кряду не попаду к парикмахеру! Кроме того, Тенсинг всячески показывал, что хотел бы мне понравиться, и был очень аккуратен с багажом. О его честности свидетельствовало то, с каким жаром он утверждал, что его новый родственник Норбу должен вернуть мне деньги за туфли.

Что говорить, я безусловно предпочитал Тенсинга Норбу. Лицо у парня очень приятное, даже утонченное, хотя глаза были слегка налиты кровью, что придавало ему странноватый вид. Возможно, виной была болезнь. К сожалению, Тенсинг сменил свою чубу на черные брюки и белую потертую рубашку, что придавало ему излишне «модерный» вид. В вещевом мешке у него были пара ботинок, сменная рубашка и старая куртка военного образца, знавшая лучшие времена.

Он запихивал в него сапоги и европейские брюки с рубашкой, взятые исключительно из уважения ко мне. Несколько дней спустя он признался, что отец долго наставлял его перед путешествием, велев служить хорошо и слушаться меня во всем. Отец добавил, что это прекрасный случай поручиться и перенять европейские манеры.

Тенсинг тоже был возбужден первым днем пути. Он восторженно ахал при виде примуса, купленного в Калькутте, недоверчиво щупал мою одежду и ватную куртку. Его пальцы впервые касались нейлона и алюминия. Узрив аптечку, он тут же закатал штанину и показал мне рану на ноге, а после радовался как ребенок сделанной по всем правилам медицинской повязке.

Ньерчен все еще не появлялся, так что приходилось ждать на голодный желудок. Я попробовал было разжечь новый примус, но выяснилось, что форсунка сломана. Попытки починить ее оказались бесплодными, и мы отправились на общую кухню.

Она помещалась в глубине дзонга. Вдоль стен были очаги с решетками, на которых молодые монахи готовили себе пищу. Один, завидев нас, предложил взять его медный таз с водой и воспользоваться, когда он уйдет, его огнем. Другие ребятишки, лет по двенадцать, принесли, куски дерева. Весть о нашем приезде быстро разнеслась по крепости (на кухне, как известно, новости циркулируют быстрее всего). Вскоре человек тридцать собрались в задымленном помещении поглядеть на нас. Самые юные хихикали, теребя себя за нос и обсуждая при этом длину моего — он значительно превышал местные каноны. Хотя им и раньше доводилось видеть иностранцев, они украдкой щупали мою одежду, а Тенсинг терпеливо втолковывал, что я не индиец, а очень ученый человек, приехавший с далекого-далекого Запада. Слово «француз» ничего не говорило ни Тенсингу, ни монашкам. Решив оставить своего спутника при деле, я отправился на прогулку.

Один молодой монах предложил стать моим гидом по дзонгу. Пройдя несколько молелен, расположенных вокруг главного двора, мы миновали еще одну решетку и оказались во внутреннем дворике.

Все дворы опоясывали галереи, куда выходили двери комнат обоих этажей. Галереи были сделаны из толстых плах, вырубленных топором, и выкрашены в темно-красный цвет с узорами из символических лотосов.

Подобно большинству дзонгов, цитадель разделялась на две части: религиозную, где жили монахи, стояли молельни и святилища, и мирскую, где жил властитель закона и главный интендант. Там же была их собственная молельня, склады, а в подвале — кухни, цейхгаузы и арсенал.

Настоятель дзонга — третье по значению лицо после властителя закона и ньерчена. Нас поселили в мирской части, хотя никто не возбранял гулять по всей крепости. Женщинам в дзонге жить запрещается, и, когда они приходят в крепость, скажем, чтобы сдавать зерно в королевские амбары или по другому случаю, они имеют право находиться только в мирской части.