Полли Эванс - Китай. Искусство есть палочками

— Мы его включаем, когда останавливаются большие группы туристов, — ответили администраторы сдавленными голосами, так, словно от движений губ могла потрескаться ледяная корка на лице.

Я подождала внизу Кесанга, одного из здешних гидов, который собирался устроить мне экскурсию по городу и ближайшим пригородам. Вскоре он появился и повел меня к машине, на лобовом стекле которой намерз слой льда. Забавно, что в регионе с таким климатом у водителя не было никаких подручных средств типа скребка, чтобы соскрести лед. Он просто высунул голову в окошко, извиваясь всем телом, как египетская танцовщица, и так вел машину.

— Не волнуйся, сейчас выедем на солнышко, и все растает! — заверил меня Кесанг с беззаботной улыбкой.

Ему было чуть за двадцать, наполовину тибетец, наполовину непалец, модно одетый и очень симпатичный, должно быть, из обеспеченной семьи. Как и Еси, Кесанг получил образование за границей, в школе-интернате в Индии. Его родители бежали, как и многие другие семьи после того, как Китай захватил (по китайской терминологии «освободил») Тибет в 1950 году. Оккупация Тибета до сих пор остается камнем преткновения. Пресс-служба далай-ламы утверждает, что за период с 1950 года более одного миллиона тибетцев сгинули в трудовых лагерях, что коммунисты насиловали женщин, а детей увозили на «перевоспитание» в Китай. Более ста тысяч тибетцев до сих пор живут в изгнании, включая их духовного лидера, далай-ламу. Тем временем план китайских властей по расселению тибетцев закончился тем, что на исконно тибетской территории ханьцев теперь больше, чем тибетцев; даже в случае референдума перевес голосов будет в пользу китайцев, правда, два этих народа с трудом уживаются рядом.

— Китайцы боятся тибетцев, — сказал мне Кесанг, делая страшные глаза. — Тибетцы носят ножи. О, это дикий народ.

Кесанг — просто очаровашка. Он рассказал мне, что увлекается кино, каждый вечер берет в видеопрокате пару дисков и до утра погружается в выдуманный мир.

Мы отправились в монастырь Рингха, расположенный примерно в пятнадцати километрах от города. Дорогу в тот момент как раз ремонтировали, поэтому периодически приходилось перемещаться по обочине, а один раз даже перебираться через небольшую речушку. В сельской местности моему взору предстала идиллическая картина: вдалеке виднелись чистейшие речки, вдоль дороги смешные маленькие свинки с висячими ушами, покрытые черной щетиной, копались в земле в поисках чего-нибудь вкусненького. У них были длинные тонкие хвостики колечками, которыми они виляли, как щенки, и умильные пятачки. Время от времени попадались деревянные жерди, между которыми сушили ячмень. Сейчас трава уже приобрела золотой оттенок и заметно поредела, но летом здесь, наверное, полно цветов — фиолетовых ирисов, красных маков, желтых первоцветов, роз и азалий. Даже промерзший теплолюбивый малаец в отеле согласился, что летом в Чжундяне хорошо. На узких полосках лугов паслись яки и лошади, а вдалеке вырастали горные цепи.

— Это яки разных хозяев, но обычно в семье всего один взрослый мужчина, которому надо работать в поле, поэтому яков пригоняют на общее пастбище, — объяснил мне Кесанг. — А по вечерам они сами расходятся по домам и стучат лбами в дверь, чтобы их пустили.

Ха-ха, вот забавно! Як, который по вечерам сам приходит домой и стучится в дверь: «Эй, хозяева, я вернулся!»

В монастыре мы купили ароматические палочки и зажгли их. Я спросила Кесанга, нужно ли произносить молитву, когда я втыкаю палочки в пепел, и он с жаром ответил:

— Да, конечно! Молись за мир во всем мире.

Я попробовала.

Затем мы посетили близлежащую деревеньку. Кесанг рассказал, что местные жители до сих пор соблюдают традиционный похоронный обряд: разрезают труп на кусочки и бросают в реку.

— Это законно? — уточнила я.

— Разумеется, нет, но это же всего лишь одна маленькая деревенька, так что власти закрывают глаза.

Мы вошли в один из домов, где Кесанг тепло поздоровался с какой-то пожилой женщиной. Она, казалось, тоже обрадовалась, увидев симпатичного паренька, который привел в ее дом иностранку. Мы поднялись по ступенькам на второй этаж, где располагались жилые помещения. Здесь не было окон, и комнату освещали только тлеющие угли в очаге, который постоянно горел в углу. В полумраке старушка засуетилась, заваривая нам чай с маслом. Она носила традиционный костюм: черная шляпа, обвязанная красной лентой, крупные серебряные сережки-кольца, ярко-красная кофта, украшенная золотыми вставками, и синяя длинная безрукавка. На ногах — потертые парусиновые тапочки. Мы с Кесангом уселись на узеньких скамейках вокруг открытого огня и наблюдали, как гостеприимная хозяйка наливает кипящую воду из потемневшего от копоти горшка в высокую деревянную емкость цилиндрической формы, перемешивает жидкость длинной палкой, а потом разливает чай с маслом в потрескавшиеся чашки. Кроме того, старушка предложила нам домашний сыр из молока самки яка — неаппетитные желтые сморщенные кусочки, которые мне почему-то напомнили обрезки ногтей очень пожилого человека. Ногти мне пробовать не доводилось, но, думаю, по вкусу тоже очень похоже. Доброжелательный Кесанг на все лады расхваливал вкус сыра и сам с аппетитом уминал за обе щеки, я же осторожно взяла один маленький кусочек и медленно прожевала его.

Над огнем вялились куски мяса яка. Они сморщились и потемнели. На вид этому мясу было лет сто. Так, наверное, выглядят эксгумированные трупы. К счастью, отведать мяса нам не предложили, с меня хватило и дегустации сыра.

На обратном пути Кесанг рассказал мне о тибетских похоронных обрядах.

— Когда я умру, у меня будут так называемые «небесные похороны», — сообщил он мне, а дальше стал в красках описывать весь процесс: — Сначала плоть отделяют от костей, затем кладут в кулек примерно такого размера, — он сомкнул руки в кольцо перед собой, — и монахи уносят и плоть, и кости в горы.

Я поежилась, но спросила:

— А родные сопровождают… э-э-э… тело?

— Ну, самые близкие родственники — нет, а вот всякие там дяди, тети и двоюродные братья-сестры идут вместе с монахами. На горе монах режет плоть на маленькие кусочки, кровью пропитывает цампу и оставляет, чтобы склевали хищные птицы. А кости тоже измельчают и тоже перемешивают с цампой.

Меня уже подташнивало, а Кесанг заливался соловьем, рассказывая обо всех этих ужасах как о чем-то веселом, без всякого отвращения. Такова жизнь: его народ оставляет трупы на съедение стервятникам, и когда-нибудь его самого тоже ждет такой конец.

— Сначала, — продолжил Кесанг, — прилетает вожак стаи, а остальные птицы ждут в сторонке, пока он не насытится.