Андрей Ланьков - Северная Корея - вчера и сегодня

В своем большинстве суды проходят (если проходят вообще) в закрытом порядке. Открытые процессы - явление редкое, и обычно они носят показательный характер. Ан Хек, сам бывший заключенный, заявил категорически: "Те, кто совершил политические или идеологические преступления, [наказываются] без суда". {*10} По его словам, судебный процесс - привилегия уголовных преступников. Это, возможно, и некоторое преувеличение, не исключено, что какая-то упрощенная псевдосудебная процедура все-таки проводится (как в случае с арестованным в 1967 г. венесуэльским поэтом Али Ламедой, который тогда работал в Северной Корее), но ясно, что на настоящий суд она совершенно непохожа. С другой стороны, в случае с Ли Сун Ок, обвиненной в уголовном преступлении, некое подобие суда действительно имело место (хотя показания были даны под пытками) {*11}, что может подтверждать заявление Ан Хека о том, что в Северной Корее судят за уголовные преступления, в то время как политические преступления наказываются в административном порядке. Впрочем, во многом этот разговор непредметен, так как очевидно, что суд, даже если он иногда и происходит, занимает буквально минуты и просто формально утверждает заранее подготовленный властями приговор.

Северная Корея - одна из немногих стран на земле, которая продолжает широко применять публичные казни. До 70-х годов публичные расстрелы, проводившиеся при большом стечении народа, были обычным зрелищем на стадионах Пхеньяна, но в настоящее время подобные шоу проводятся только в провинции. Осужденного привязывают к врытому в землю в центре спортивной арены столбу и на глазах собравшейся публики, зачитав приговор, расстреливают. Среди зрителей в обязательном порядке должны присутствовать сослуживцы осужденного. Иногда в воспитательных целях на казнь водят и студентов вузов, а то и старшеклассников (один из знакомых автора ходил на публичный расстрел в 1984 г. вместе со всем классом).

Характерной особенностью системы политического террора в Северной Корее является отсутствие пристрастия к пышным судебным спектаклям, на которых лидеры оппозиции должны каяться в разнообразных реальных или, чаще, вымышленных грехах. Это пристрастие, распространившиеся по Европе, по-видимому, из позднесредневековой Англии, которая сочетала произвол верховной власти с весьма почтительным отношением к формальным правовым нормам, было характерно и для Французской революции, попало оно и в во многом ориентировавшуюся на ее традицию послереволюционную Россию. В то же время история Северной Кореи знает только один открытый политический процесс - суд 1953 г. над рядом бывших руководителей южнокорейского подполья, которых обвинили в шпионаже в пользу США и Японии, подготовке военного переворота и ряде других, столь же фантастических преступлений. Однако эта судебная инсценировка произошла еще в период, когда корейское руководство во всех областях жизни, в том числе и столь деликатных, однозначно ориентировалось на советский опыт. Выработавшийся же с конца 50-гг. собственно северокорейский стиль ликвидации неугодных, не исключая и самых высокопоставленных, стал предусматривать их внезапное исчезновение, после которого зачастую даже родные не могли узнать об судьбе жертв абсолютно ничего. Впрочем, обычно узнавать было некому: члены семей репрессированных в большинстве случаев сами отправлялись в ссылку, в уже упоминавшиеся "особые районы объектов диктатуры".

В этой методике бесследного исчезновения тоже, конечно, нет ничего нового - ею пользовались многие диктаторские режимы. Однако корейская специфика заключается в том, что такое исчезновение отнюдь не всегда оказывается вечным. В сталинской России внезапное исчезновение видного политика или крупного чиновника почти всегда означало его арест и гибель, но в Северной Корее дела обстоят несколько иначе. Часты случаи, когда люди, которых все наблюдатели единодушно считали давно погибшими, вновь появлялись на северокорейской политической арене и даже опять начинали играть там немалую роль. Особенно участились подобные "воскрешения из небытия" во второй половине 80-х гг. Показательна в этом смысле судьба Пак Чжон Э (Пак Ден Ай) - советской кореянки, заброшенной в Корею для нелегальной работы еще в 30-е гг. и впоследствии переметнувшейся на сторону кимирсеновской фракции. Пак Чжон Э приняла самое деятельное участие в уничтожении потенциальных противников Ким Ир Сена, но после лета 1968 г. она внезапно исчезла и, казалось, сама разделила их судьбу. Однако спустя 20 лет, в 1986 г., она вновь появилась на корейской политической сцене. Впрочем, после своего политического "воскресения" Пак Чжон Э все-таки стала, что называется, "свадебным генералом" и не играла активной политической или административной роли, чего никак нельзя сказать о другом человеке с похожей судьбой - Чхве Гване. В молодости он принимал участие в партизанском движении, сделал большую карьеру после Освобождения, стал начальником Генерального Штаба, но в феврале 1969 г. был обвинен в "подрыве авторитета партии", снят со своего поста и исчез. Однако больше чем через десятилетие он вдруг появился на второстепенном посту, потом снова сделал карьеру и в 1988 г. вернулся на ту самую должность, с которой за 20 лет до этого был изгнан, снова став начальником Генерального Штаба (и в таковом качестве прославился особо грозными заявлениями по адресу Южной Кореи). Еще одним примером такого воскрешения из политического небытия стала судьба Ким ?н Чжу, брата Ким Ир Сена, который в свое время даже рассматривался как его возможный наследник. Именно он, кстати, был одним из руководителей упоминавшейся выше кампании против контреволюционных элементов, происходившей в 1957-1959 гг. В 1975 г. он бесследно исчез с политической арены (по слухам, из-за того, что недостаточно поддерживал начинающееся возвышение Ким Чжон Ира), однако в 1993 г. он опять появился в северокорейском правительстве, причем на очень заметных ролях. Можно привести еще целый ряд других примеров такого же рода.

До начала девяностых годов внешний мир практически не знал ничего о том, что происходит в северокорейских тюрьмах. Единственным источником информации была небольшая брошюра венесуэльского поэта Али Ламеды, которому удалось, побывав в северокорейской тюрьме, вырваться оттуда на свободу. В середине 60-х годов он работал в Пхеньяне корректором выходящей там на испанском языке литературы и в сентябре 1967 года был арестован вместе с еще одним иностранцем, своим сослуживцем. Им было предъявлено обвинение в шпионаже в пользу США, судя по всему, абсолютно ложное. В чем заключалась действительная причина ареста Али Ламеды - сказать достаточно сложно, возможно, в этом со временем разберутся корейские исследователи, но возможно и то, что это так навсегда и останется тайной: в таких делах письменных свидетельств обычно не оставляют, а с течением времени будет все меньше шансов найти живых участников этих событий.