Большой пожар - Владимир Маркович Санин

В динамике щелкнуло, зашипело и послышался скрипучий голос Чернышева:

– Крюкова прошу подняться на мостик.

На мостике было темно; пока глаза не привыкли, лишь светлячки сигарет позволяли различать лица людей. Чернышев скользнул по мне взглядом и ничего не сказал. Вцепившись в поручни, Корсаков и Никита молча смотрели на море. Иногда Корсаков бормотал под нос что-то невнятное: я не сразу догадался, что он записывает свои наблюдения на диктофон.

Смотреть на море было страшновато, «Семен Дежнев» – траулер низкобортный. Будто щенок, подхваченный мощной рукой за загривок, он взлетал вверх и стремительно опускался, зарываясь носом в волну и прорезая ее своим телом. Десятки тонн вспененной воды обрушивались на палубу, с грохотом лупили по надстройкам и застекленной верхней части мостика и скатывались обратно.

Лыков толкнул меня локтем в бок:

– Все грехи с нас смывает… Гляди, Паша, седеть начинаем.

То, что я поначалу принял за осевшую на бак пену, было льдом. Тусклый свет фонарей фок-мачты делал лед каким-то серым. Он уже сплошь покрыл палубу и осел на надстройки, спасательную шлюпку под мостиком, рангоут и такелаж.

– Температура наружного воздуха минус семь, ветер пятнадцать, волнение моря девять баллов, двадцать три часа местного времени, – казенным голосом проговорил Лыков в подставленный Корсаковым диктофон.

– Частота забрызгиваний восемь, – добавил Никита.

– Сколько набрали за час, Илья Антоныч? – спросил Корсаков.

– По формуле или на глазок? – ухмыльнулся Лыков. – Четыре тонны.

– Средняя толщина отложений на главной палубе полтора сантиметра в час, – сказал Ерофеев. – Давайте считать, что идет быстрое обледенение.

– Быстрое и есть, – согласился Лыков. – При таком часов на двенадцать нас хватит. Как думаешь, Архипыч?

– Лево руля семь румбов, – приказал Чернышев.

– Есть лево руля семь, – эхом повторил матрос Дуганов. – Двенадцать на четыре – сорок восемь тонн.

– Здорово считаешь, – язвительно проскрипел Чернышев. – Вот кого бы вам, Корсаков, взять в аспиранты.

– Сколько часов будем набирать лед? – спросил Корсаков.

– По обстановке, – буркнул Чернышев.

– Окалывать будем или сначала креноваться? – не обращая внимания на тон Чернышева, спокойно поинтересовался Корсаков.

– Держись, тряхнет! – предупредил Ерофеев.

Гигантская волна накрыла судно. Не удержавшись за поручни, я полетел на Лыкова, который удержал меня рукой, обнаружив при этом недюжинную силу.

– Руль прямо! – рявкнул Чернышев. – Ты мне корреспондента искалечишь!

– Есть руль прямо…

Чернышев явно был чем-то раздражен, и я не решался его спросить, зачем он меня позвал.

– Что-нибудь случилось? – шепнул я Лыкову.

Тот заговорщически кивнул в сторону капитана и прижал палец к губам.

– Антоныч, – сказал Чернышев Лыкову, – повоюй за меня полчасика, курс тот же.

Он взял меня под руку и молча провел в свою каюту, расположенную впритык к рулевой рубке.

– Вот сюда. – Чернышев усадил меня в массивное кресло, а сам пристроился на диване. – Не упирайся, оно не поползет.

– У вас посильнее качает, чем внизу, – сказал я, оглядываясь.

В капитанской каюте мне бывать еще не приходилось. Три на три метра, обычная морская койка «гробиком», письменный стол, диван, рундук и умывальник – вот и вся обстановка. Зачем он все-таки меня позвал?

– Думаешь, я люблю качку? – пожаловался Чернышев. – Мозги от нее тупеют, будь она проклята… Так Инна Крюкова – твоя жена?

Я с трудом удержался, чтобы не чертыхнуться. Вот зачем!

– Бывшая, я ж говорил, что не женат.

– Помню. От Марии радиограмму получил, с новостями. Довольна до смерти, платье знаменитой Инне Крюковой шьет. Тебе привет.

– Спасибо.

Чернышев выжидательно на меня посмотрел, я пожал плечами. Он не оригинален, многие находят удовольствие в том, чтобы информировать меня о каждом шаге знаменитой бывшей жены.

– Прости, если на мозоль наступил, – искренне сказал Чернышев. – Все эти бесовки одним миром мазаны, и моя сдобная булка, и твоя раскрасавица. Встретились бы пораньше, дал бы тебе мудрый совет, которому дед меня научил: как завертит хвостом – делай ей ребенка, вот тебе и два года передышки; видишь, снова лещей приманивает – строгай второго, третьего, с брюхом не очень-то попляшет!

Я невольно заулыбался:

– Может, пора и остановиться?

– Как кому, – проворчал Чернышев, – у меня к лету четвертый проектируется…

Он искоса на меня посмотрел, и мы расхохотались.

– Только так, – вытирая слезы, пробормотал Чернышев, – иначе, брат, мне б свою бесовку не удержать… Ну их к дьяволу, Паша, это я для затравки, у меня ведь к тебе деликатный разговор. А почему именно к тебе – прямо скажу: во-первых, ты человек умный и не трепло, а во-вторых, нейтральный, стоящий, как говорится, над схваткой. Это я, конечно, упрощаю…

– Длинное и довольно нудное предисловие, – сказал я.

– Согласен. – Чернышев с силой ударил ладонью по столу. – Вот японский траулер перевернулся, Паша. Как думаешь, кто виноват?

– Капитан, конечно.

– Обывательская глупость. – Чернышев сжал в ниточку и без того тонкие губы. – В Мировом океане, по данным Ллойда, гибнет ежегодно тысячи две судов. Так что, их капитаны – поголовно индюки? Капитаном лишь бы кого не поставят, капитан – это моряк с большой буквы, Паша. А рыбак, запомни, – трижды моряк! Если у тебя мозги не бараньи, поймешь, что я не набиваю себе цену. Мы не вылезаем из штормов, от которых сухогрузы и пассажиры драпают без оглядки, их капитаны в накрахмаленных рубашках щеголяют, а нам исподнее сменить некогда, помыться нечем: промысел, рыба идет навалом, а пресной воды кот наплакал, стаканами выдаем… Встречаются два капитана, один щеголь, в белом кителе на мостике, в салон к пассажирам войдет – морской волк, гром и молния! – а у другого руки как кувалды, огрубевшие от подвахт, мужик неотесанный по сравнению с тем! Чернорабочие мы в море, зато знаем его, поверь, получше других… Японцы – рыбаки отменные, это еще очень разобраться нужно, кто виноват…

– Так кто же все-таки?

– Может быть, не кто, а что. – Чернышев задумался, закурил. – Слишком быстро обледенел и потерял остойчивость. Бывает, Паша, люди делают все, что в их силах, а сил не хватает, и чуда никакого не происходит… Ладно, все это и в самом деле предисловие. Полчаса назад я беседовал по радиотелефону со своим опекуном.

– С Васютиным, капитаном спасателя?

Чернышев кивнул:

– Мы старинные друзья, водой не разольешь – как двух сцепившихся кобелей. Так он напомнил про свои полномочия и потребовал, чтоб мы шли в укрытие.

– Разве он имеет право приказать?

– Приказать, пожалуй, нет, а вот переложить на меня ответственность – вполне. Разговор-то занесен в вахтенный журнал.

– Как же наш эксперимент?

– А Васютину на него начхать, ему главное, чтоб мы целее были. За эксперимент с него не спросят, а за наше драгоценное здоровье шкуру спустят.

– И что же