Николай Рыжих - Бурное море

— Курс зюйд-ост!

— Есть!

Или:

— Сергей Александрович, ложись на чистый норд!

В рубку проскакивал Бес, длинный, костлявый, забирал термос, через минуту возвращался, ставил термос на прежнее место — там был уже свежий, заваренный по-особому, «японским способом», чай.

...Уже неделю лента эхолота шла чистейшая, как Марковича череп, но Джеламан знал, что его — именно «его» личный, персональный — косяк где-то рядом, может, в нескольких метрах впереди по курсу, и «никуда не денется». А еще Джеламан знал, что ему в его кровном деле помогает эхолот. Заменяя перо или вставляя новый рулончик ленты, он говорил эхолоту зимой, когда сейнер стоял в ремонте, нежные, ласковые слова, как живому существу. Джеламан не относил эхолот в мастерскую, а держал его дома и в зимние пурговые вечера вместе с Наташкой разбирал его по винтику, прочищал, смазывал — ну разве эхолот не поможет ему найти косяк!

Весь же флот сейчас был на базах. Хоть никто никого и не отпускал с моря, но у того машина испортилась, другому надо подремонтировать брашпиль, эхолот, якорь подкрасить. И в самом деле, позади была предельная работа, впереди осень, так называемый «период тяжелой навигации», когда штормы вспыхивают мгновенно, бураны с белыми мухами, а борта обрастают коркой льда. Прежде чем пойти в замет, невод поливаешь горячей водой, чтобы он расправился и не уходил с площадки смерзшейся кучей. Ну как тут якорную лапу не подкрасить!

Джеламан сейнер в базу не повел, он захотел железно закрепиться на первом месте и оторваться от «чёртов» — Сигая и Сереги. А так хотелось на моторной лодке пронестись вверх по речке — сейчас красным соком наливалась рябина, цвел кедрач, и в это время года тундра была самая красивая. Но с подобными пустяками сейчас к Джеламану лучше не подходи. Он с темным от переутомления лицом, обросшим черной бородой, — побреется, когда найдет и поймает косяк, — с упрямыми глазами сидел перед эхолотом и все чаще тянулся к термосу. И чем больше проходило времени, тем все упрямее сжимались его скулы, а взгляд становился неутомимее.

И вот на восьмой день, когда мы мирно шлепали разбухшими, наподобие блинчиков, картами по чистому столу, голос Джеламана донесся немного измененный.

— Обратный курс. — Он говорил спокойно и тихо! — Градус в градус!

— Есть! — тоже не своим голосом произнес Женя, стоявший на руле.

— Так держать! Секундомер! Где секундомер?

Побросали карты и пыхтящей толпой повалили в рубку — лента эхолота шла вся черная. А Джеламан в той же позе — не дрогнул ни единой частичкой лица — продолжал:

— А теперь пропишем ширину. Четвертый курс! — Говорил он спокойно и без удивления, как бы без удивления он сказал, что дважды два — четыре, а снег — белый. Лента же шла со сплошной записью. Когда запись кончилась, Джеламан потянулся под штурманский столик, достал балберу и швырнул в окно.

— Обратный курс! — и опять потянулся за балберой.

Когда косяк был обозначен балберами со всех четырех сторон и было определено его направление, Джеламан слез с насиженного за неделю места и подошел к рулевому.

— А теперь, Женечка, бразды правления давай мне! — И ко всем нам: — По местам!

Женя выхватил приготовленную еще неделю назад робу и кинулся вслед за нами на палубу. Джеламан, спокойно перекладывая колесо и мурлыча «...а надейся на парус тугой, не надейся на гладкую воду», поглядывал в окно на балберки, прикидывая, как выкладывать невод.

Погода же стояла такая, о какой всегда мечтает рыбак: солнышко, тишь, само море — хоть брейся, свесившись с борта. От такого моря в душе всегда что-то поет, а глаза вспыхивают радостными огоньками ожидаемой удачи. Разметались, конечно, великолепно, и буй выхватили в несколько секунд, и ваера завели без миллиметра неточности. После того как Джеламан положил сейнер на курс траления, стеклись к нему в рубку. Он сунул нам всем по папироске — руки у всех в резиновых перчатках — и показал эхолотную запись. Мы молчали — не дай бог сейчас, когда рыба еще не в трюме, крикнуть «гоп». Хоть мы и молчали, но в глазах каждого так и горела удача, счастье, рыбацкое, счастье! Сам же Вовка был превосходен: спокоен и красив.

И вот Джеламан поставил ручку телеграфа на «самый полный», сейнер рванулся... за кормой всплыл исполинский шар серебристой трески величиною с одноэтажный дом, вода с него так и хлынула — фр-р-р!..

— У-ах! — не выдержал дед. — Подзываем плавбазу — и квартальный план.

— Ух! — с такой пронзительной болью, обидой и злостью простонал Джеламан, болезненно сморщился и трахнул шапкой о палубу. Сутулясь, пошел в рубку: самое страшное для него расстройство, когда кто-нибудь начнет радоваться преждевременно.

— Прости, командир! — прошептал дед ему вслед.

Мы все вздохнули и ничего деду не сказали. Молчаливо стали подводить невод к борту, налаживать каплер, готовить трюм.

Вдруг откуда ни возьмись — вроде из-под кормы — вылетела моторная алюминиевая шлюпка, в каких охотники и любители пикников носятся по речкам. Как она оказалась в открытом море? Она ведь не выдерживает самую пустячную волну, а тут полста миль от берега. Значит, важная к тому причина или сидящие в ней — их было двое — сумасшедшие.

Шлюпка сделала полукруг, подошла к борту, мы все сгрудились над ней.

— Вы чокнутые?

— Вас с вертолета сбросили?

— Мы тут сено косим на острове, — сказал тот, что сидел за рулем.

— Мы вас еще утром заметили, — сказал тот, что сидел на носу лодки с ружьем на коленях, — еле догнали. С самого утра гонимся. И стреляли... — Лица у обоих печальные и утомленные.

— На нерпей небось охотились?

— Или уток гоняли!

— А как бы не догнали?

— Дак... — развел руками тот, что сидел на носу. Он положил ружье на дно лодки, поднялся и протянул нам руку, чтобы помогли подняться ему на борт. Забравшись, он со всеми поздоровался.

— Сено мы косим на Карагинском острове, — продолжал он. — А один сезонник палец у нас порезал. Сначала ничего было, а потом руку раздуло, навроде огневица у него, в больницу надо бы отвести его.

— Рыбу в море. Га-га-га! — Бес заржал своим гомерическим смехом. — Га-га-га! В море рыбку...

— Ну и что? — удивился дед. — Доктора у нас нету.

— В Оссору бы его, в больницу... потный весь в палатке лежит.

— Бог ты мой! — Лицо у деда вытянулось, потом стало угрюмым. Да и всем не по себе стало, только Бес:

— Га-га-га! Га-га-га!

— Послушай, парень, а сколько у вас он уже болеет, этот сезонник? — спросил Женька, подойдя к сенокосчику вплотную.

— Третий день.

— Ну, а еще полдня он потерпит? Видишь, сколько мы рыбы поймали, за месяц столько не поймаешь.