Всеволод Галкин - Врач в пути

В районе города Маобада по ночам иногда выпадает иней. Если население Ходейды ограничивается набедренными повязками или белыми широкими рубахами, то жители высокогорного плато подчас надевают меховые жилеты из шкуры козла, а по ночам — длинные тулупы. Они ведут суровый образ жизни, нередко селятся в пещерах. В ночные часы костер, разложенный у входа в такое жилище, освещает неровным красноватым светом бородатых, длинноволосых людей, одетых в меховые безрукавки. На костре жарится мясо горной козы, на раскаленных камнях — лепешки из муки дурры (зерна дурры растираются каменным пестиком в каменной ступке). Люди здесь стали жить в пещерах не случайно. Горные потоки в период дождей, сильный ветер, обвалы могут разрушить любой дом, построенный человеком.

Как правило, жители высокогорных районов — представители одного племени, основное их занятие — охота и сельское хозяйство.

Маобад по йеменским масштабам довольно велик. Это место пашей последней перед Саной ночевки.

Мы расположились на втором этаже местной гостиницы. Нам отвели лучшую комнату. Обычное йеменское убранство: никакой мебели, вдоль стен — тюфяки, покрытые коврами, подушки. Ужин принесли на большом медном подносе, который поставили прямо на пол (средняя его часть, не покрытая коврами, служит столом во всех йеменских домах).

Йеменские офицеры и солдаты оживленно обсуждали предстоящее прибытие в многобашенную столицу. Стемнело. Приветливый хозяин внес в комнату петромакс — светильник и, очевидно желая произвести на нас впечатление, небольшой транзисторный радиоприемник. Такие приемники сравнительно старых моделей купцы завозят в Йемен из ФРГ, Японии и других стран и продают по довольно высоким ценам. Приемник поставили у стены, и вскоре джазовая музыка нарушила ночную тишину. В комнате стало шумно. Несмотря на это, каждый занимался своим делом: один офицер начал танцевать на маленьком участке пола, другой молился, третий развернул газету, четвертый погрузился в чтение карманного Корана. Я вышел на улицу. Было прохладно. Луна заливала светом плато, пепельные горы вдали, нагромождение кубических зданий города.

У машин, завернувшись в овчины, сидели часовые.

— Добрая ночь, доктор, — сказал один из них.

— Хорошая ночь, Ахмед. Как самочувствие, как дела?

— Хорошо, доктор, спасибо. — ответит Ахмед, мой старый пациент, страдающий тропической малярией.

— Вот приедем в Сану, положу тебя в госпиталь, нужно лечиться.

— Большое спасибо, доктор.

Через несколько минут я вернулся в дом. На темную лестницу бесшумно вышел хозяин.

— Хорошая ночь, доктор, — сказал он, улыбаясь.

В арабском языке много изящных оборотов, поэтических образов. Однако учить его трудно. По-моему, очень удачно сказал об этом писатель В. А. Каверин, занимавшийся одно время арабистикой: «Арабы относятся к своему языку как к искусству. Беспрестанно украшая его, они сделали почти немыслимым его изучение… Трудно оценить пренебрежение к гласным — гласные не писались. Я рвал горло на гортанных звуках, похожих на крики ночных птиц. Глагольных форм было вдвое больше, чем нужно обыкновенному человеку… Я возился с арабской скорописью, у которой были свои законы: быстро пишущий араб отличался от медленного пишущего, как простой паломник от паломника, совершающего путешествие в Мекку…»[16].

Из узкого окошка-бойницы под потолком в комнату проникал луч света. Пожелав хозяину доброй ночи, я вскоре заснул. С рассветом возле нашей колонны собрался народ. То и дело раздавались голоса: «Доктор, доктор!» Жители города приносили ко мне детей с гноящимися от трахомы глазами, пришел прокаженный старик, привели даже меджнуна — умалишенного…

Разумеется, за короткое время ни о каком квалифицированном обследовании и лечении не могло быть и речи. Однако, устроившись вместе с фельдшером-йеменцем во дворе дома, мы сделали несколько перевязок, промываний, инъекций, больным малярией раздали хинин, многим дали направление в госпиталь. Прощание с жителями Маобада было теплым. Толпа горожан провожала пашу колонну до городской заставы.

Позже, разговаривая с начальником госпиталя и ответственными работниками министерства здравоохранения Йемена, я слышал очень лестные слова о многих своих товарищах. С благодарностью они говорили о том, что русские врачи всегда оказывали йеменцам помощь не только в госпитале, но и во время всех тяжелых и опасных командировок. Они не гнушались зайти в темную хижину бедного горца; не считаясь с трудностями, по кручам добирались до горных селений, расположенных на высоте орлиных гнезд, если только узнавали, что там требуется медицинская помощь. И все это они делали бесплатно, йеменцы всей душой благодарны народу Советского Союза за помощь. Они называют работу советских врачей в Йемене священной миссией…

Я был горд получить йеменские награды — грамоты от министра здравоохранения Мухаммеда Али Османа и военного губернатора.

Я расценил их как благодарность не только мне, но и всем нашим врачам, советской системе здравоохранения.

Последний переход. До Саны уже было недалеко. Впереди — снова горы. Оглянешься назад — нескончаемая череда горных вершин, подпирающих небо. По утрам на самых высоких из них поблескивали белые шапки, но не снега, а инея.

Наконец за очередным перевалом на горизонте показался лес минаретов. Это уже была Сана. Переход закончился.

Мне пришлось пройти по этой дороге неоднократно, и каждый раз я открывал для себя новую красоту горных панорам, необычайное разнообразие красок. На километры тянутся скалы, то ярко-зеленые от медного купороса, выступающего на поверхности, то буро-красные от железного колчедана, то ярко-желтые от серы…

Поход не был увлекательной туристской прогулкой. И не только из-за трудностей. Мы отвечали за жизнь и здоровье большой группы людей. Эти походы, так же как и вся работа в Йемене, стали для нас великолепной школой — закалили физически, приучили работать в любой климатической зоне, независимо от обстоятельств, обходясь самыми минимальными средствами. Главным было сознание, что нам удалось оказать йеменцам столь необходимую им медицинскую помощь. Мы везли в Йемен знания, желание трудиться и самое искреннее уважение к народу, к его обычаям и нравам. Для нас, советских врачей, понятие «искреннее уважение» не было простой формулой вежливости.

Примером того может служить деятельность А. Киселевой, организовавшей в госпитале Саны акушерско-гинекологическое отделение. А. Киселева работала здесь в 1958–1959 годах.

«Лучше умереть, чем рожать в больнице!» — кричала на весь дом женщина-йеменка, которой А. Киселева предложила госпитализацию. А через год можно было наблюдать, как шли показаться первому русскому доктору «для женщин» к «отделению младенцев» (так йеменцы называют акушерское отделение) женщины, закутанные в шали, в сопровождении мужей.