Александр Старостин - Спасение челюскинцев

Следовало немедленно спасать продукты и откатывать в сторону бочки с топливом.

Льдина под камбузом вспучилась, словно под ней оказалось какое-то животное, прорвавшее лед, камбуз рассыпался, как карточный домик.

По льду покатилась бочка. Эта бочка еще совсем недавно была печью.

А вал все двигался и двигался к палаткам.

И вдруг ледяная гряда озарилась изнутри таинственным сине-зеленым огнем и стала похожа на исполинское ожерелье из драгоценных камней. Все несколько опешили, бросили работы и глядели на это чудо природы как завороженные. В следующее мгновение все обратили взоры к «науке». Но «наука» молчала, придумывая разумное объяснение этому непонятному явлению.

— Братцы! — крикнул кто-то из матросов. — Да это же спички!

И тут все поняли, что в эту «мясорубку» попали металлические ящики со спичками.

— Нет, это не Венеция, — проговорил тихим голосом Ушаков. — Такого, пожалуй, не увидишь и во время венецианского карнавала.

…Аэродром, где в это время пребывала «американская Катерина», треснул у палатки «аэродромщиков». Трещина змеей устремилась к «американке».

«Кожаные комиссары» и «аэродромщики» покатили самолет на запасной аэродром. Катили его под грохот льдов и бурлацкую «Дубинушку».

Через разводье «Катерину» переправили на льдине. И только оказались на берегу, как разводье сомкнулось, и льдины полезли одна на другую.

Далее пришлось разравнивать дорогу для «Катерины», так как она явно не была способна ходить по торосам.

Челюскинцы спокойно, безо всякой паники и волнения делали свое дело. Теперь уже, казалось, их ничто не способно напугать.

Движение льдов прекратилось так же внезапно, как и началось.

Утром после аврала Ушаков сказал Шмидту:

— Положение у вас еще хуже, чем я себе представлял.

— По правде говоря, мы привыкли. Все-таки льды движутся так, что в случае опасности можно убежать.

— А можно и не успеть.

— Можно и не успеть, — спокойно согласился Отто Юльевич.

В эту же ночь заболел Шмидт. Температура поднялась выше тридцати девяти.

— У него был туберкулез, — объяснил врач, — а теперь пневмония. Положение серьезное.

— Надо немедленно отправить его на материк, — сказал Ушаков.

— Ничего не выйдет, Георгий Алексеевич.

— Почему?

— Не поедет. По списку он последний. Его можно вывезти после того, как он окончательно потеряет сознание.

9 апреля снова задуло, ветер был восемь баллов.

Солнце неслось в снежном потоке, озаряя снежный дым красным светом. Временами солнце исчезало полностью, тогда делалось сумрачно.

Снова началась подвижка.

И тут радист Кренкель получил сообщение:

«Сейчас к вам вылетают самолеты, ждите!»

«Принять самолеты пока не можем», — ответил Кренкель.

В этот момент затрещало где-то совсем рядом, и лампа «летучая мышь» над рабочим столом закачалась.

«Кренкель, почему не надо самолетов?» — спросил Ванкарем.

В палатку сунулся второй радист Серафим Иванов и сказал:

— Эрнст, кончай работать! Надо переносить мачту на новое место, иначе ее свалит.

Эрнст Теодорович, которого вряд ли можно было чем-то напугать, растерялся: тут хоть разорвись на части. Пока объяснишь, почему не надо самолетов, мачта превратится в дрова, замурованные в лед. Да и объяснять надо так, чтобы в Ванкареме не произвести ненужного переполоха. Ведь радист по одному писку морзянки может угадать волнение абонента.

И тогда Кренкель передал:

«По распоряжению Шмидта на сегодня полеты отставить».

А Отто Юльевич в это время был без сознания и, разумеется, никаких распоряжений давать не мог.

— Кончай разговоры! — дернул Иванов Кренкеля за плечо.

Лед загудел и затрещал. В темной палатке сделалось совсем неуютно, хотелось поскорее выскочить вон, чтобы увидеть, куда идет вал.

На лед хлынула вода. Шлепая валенками по воде, Кренкель и Иванов начали перетаскивать мачту на новое место.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

10 АПРЕЛЯ утихло, выглянуло солнце и озарило голубые торосы.

На сигнальной вышке остался один флаг, что означало: «Ждите самолеты!»

Прилетели Молоков и Каманин. Молоков привез запчасти для самолета Слепнева, и пока самолет разгружался, сказал Воронину:

— Я могу вывозить по пять человек: трое в кабине, двое в ящиках.

— Что за ящики? — не понял Воронин.

— Контейнеры для грузовых парашютов. В них я возил запчасти и канистры.

Воронин и те, кто был рядом, нагнулись и поглядели на подвешенные под нижние плоскости сигарообразные контейнеры.

— Не опасно?

— Вот и Отто Юльевич давеча говорил, что опасно, — сказал Молоков. — А я думаю, что опасность у всех одинаковая: что в кабине, что в ящике. Ну, а за аккуратную посадку я отвечаю. В ящике-то и дует меньше. Во всяком случае, на льдине страшнее.

Воронин задумался.

— Ну, есть добровольцы? — спросил Молоков. — Я тут и окошки проделал, чтоб лететь было веселее.

— Есть! — отозвался матрос первого класса Сергеев.

Он во время разговора внимательно осмотрел «парашютную бочку» и решил, что она в полете не отвалится.

— Э-э, а малицу придется снять, — сказал Воронин. — Этак не влезешь.

Матроса Сергеева подняли и головой вперед, как торпеду, задвинули в бочку и потом на крышке завернули болты.

Сергеев заворочался, проползая к дырке.

— Ну, как дела? — поинтересовался Молоков.

— Хорошо, — отозвался неузнаваемо глухим голосом матрос Сергеев.

— Прошу следующего во второй ящик, — сказал Молоков.

Когда самолет оторвался, Сергеев даже не почувствовал. Глянул в дырку — внизу лагерь и оставшиеся на льду челюскинцы.

В Ванкареме, через сорок пять минут полета, когда матроса за ноги вытащили из бочки, он еле устоял, так затекло тело.

В этот же день сумел вылететь и Слепнев. Он вывез шесть человек.

Ушаков, доставленный в Ванкарем, сообщил в Москву о болезни Шмидта.

11 апреля Кренкель получил телеграмму:

«4 ч. 57 мин. московского. Правительственная. Аварийная… Шмидту. Ввиду вашей болезни Правительственная комиссия предлагает вам сдать экспедицию заместителю Боброву, а Боброву принять экспедицию. Вам следует по указанию Ушакова вылететь в Аляску. Все приветствуют вас. Уверены возвращении. Куйбышев».

Кренкель, получив телеграмму, не знал, как сообщить ее содержание Шмидту, и решил поговорить с Бобровым.

Шмидт, сильно осунувшийся, лежал с закрытыми глазами.

Кренкель пошел искать Боброва. Тот прочитал телеграмму.

— А вот еще от Ушакова, — сказал Кренкель.