Игорь Латышев - Япония, японцы и японоведы

Со мной Николай Трофимович не допускал откровенного высокомерия, хотя, зная о моем научном прошлом, снисходительно величал меня "коллегой" (в то время он был уже членом-корреспондентом АН СССР, а я всего лишь кандидатом наук). Наши, в общем, неплохие отношения на некоторое время охладил лишь один казус. Как-то, беседуя со мной в своем кабинете, Федоренко сказал:

- У меня к вам просьба, коллега. В последнем номере вот этого журнала (хорошо не помню, был ли это "Новый мир", "Октябрь" или какой-то другой толстый литературный журнал) опубликована статья о Японии некого Запорожского. Почитайте ее, пожалуйста, как японовед под критическим углом зрения, а потом скажите мне о своем впечатлении.

Я прочел статью безотлагательно и через два дня положил на стол посла, сопроводив всего лишь короткой репликой:

- Статья так себе. Ее автор прочел, судя по всему, несколько популярных изданий для иностранных туристов на английском языке и с помощью ножниц и клея скомпилировал выдержки из них в виде собственного произведения.

Николай Трофимович отреагировал на это еще короче:

- А... Ну бог с ней! - И заговорил о чем-то другом.

Спустя несколько дней зашел у меня разговор о той же статье с тогдашним советником посольства Иваном Цехоней, который в те годы не раз публиковал свои статьи о Японии в советской печати и потому был хорошо знаком с московской издательской средой.

- А кто такой Запорожский? - спросил я его.

- Кто-кто... А ты разве не знаешь?

- Нет.

- Напрасно, это псевдоним нашего посла Николая Трофимовича.

Больше на эту тему я ни с кем в посольстве не заводил разговор.

Был Н. Т. Федоренко послом в Японии в те годы, когда в стране властвовал Н. С. Хрущев, и в памяти моей остались те восторженные отзывы о Хрущеве, которыми сопровождал Николай Трофимович как свои заявления для японской печати, так и личные беседы с японцами и советскими людьми. Тем острее резануло мои уши недавнее (декабрь 1997 года) выступление восьмидесятипятилетнего пенсионера Н. Т. Федоренко по телевидению с воспоминаниями и ретроспективными оценками внешней политики Хрущева и его поведения в зарубежных поездках в дни пребывания на посту главы советского правительства - оценками, отрицательными, выдержанными в снисходительно-издевательском тоне - в том самом тоне, с которым Федоренко беседовал со своими подчиненными в стенах посольства. И зачем ему понадобилось на старости лет такая публичная демонстрация своего двуличия?!

Однако, возвысив себя над другими, Федоренко, как говорится, "оторвался от масс", а точнее говоря, ослабил свои повседневные живые человеческие связи с подчиненными. В результате такого отрыва погоду в текущей жизни посольства делала группа старших по своим чинам и рангам дипломатов. В нее входили советник-посланник С. Суздалев, советники А. Розанов, Н. Адырхаев, Г. Животовский, а также генеральный консул Б. Безрукавников, возглавлявший параллельно профком посольства, то есть негласно существовавшую в стенах посольства партийную организацию. По складу характера эти люди не мнили себя вельможами, вели себя просто, занимаясь повседневными конкретными делами, что в целом и создавало спокойную атмосферу среди сотрудников посольства, торгпредства и других советских учреждений. Общение с ними меня никогда не тяготило, хотя сами поводы для такого общения возникали довольно редко. В отличие от корреспондентов ТАСС я не давал и не должен был давать отчеты посольским начальникам о своей работе и содержании посылавшихся в редакцию статей. Такова была привилегия представителя "Правды" по сравнению с другими корреспондентами. И на эту привилегию я никому не давал посягать, хотя иногда, если считал нужным, заходил к тому или иному сотруднику посольства, чтобы посоветоваться по какому-либо конкретному вопросу.

Среди работников советских учреждений, находившихся в Японии в конце 50-х - начале 60-х годов, у меня было несколько людей, с которыми я дружил еще в студенческие годы. За границей, вдали от Москвы, присутствие неподалеку от тебя близких друзей юности - это великое благо. Наше общение друг с другом позволяло забывать о том, как далеко от Москвы мы находились, и не ощущать того духовного вакуума, в котором оказывались обычно иностранцы, попавшие в чужую этническую среду. Мне повезло тогда, что в те годы в посольстве работал мой самый близкий друг студенческой поры Виктор Денисов, прибывший в Японию в качестве первого секретаря посольства более чем за полгода до моего приезда - вскоре после нормализации советско-японских отношений.

Тесные дружеские отношения сохранялись у меня в те годы и с первым секретарем посольства Владимиром Кривцовым. Оба, и Денисов и Кривцов, сидели в рабочие часы в посольстве в одной комнате друг против друга, и я нередко в свободное от журналистских дел время заглядывал к ним, чтобы обсудить новости или договориться о совместной поездке на прогулку в воскресные дни. Тогда у них в личном распоряжении машин не было, а у меня была, и ездить на ней я мог, не заботясь о расходах на бензин. Поэтому, когда позволяло время, в семейном составе то с Денисовыми, то с Кривцовыми мы выезжали за пределы Токио: либо на море - на пляжи курортного городка Камакуры, либо в горы - в районы у подножья красавицы Фудзисан, либо куда-нибудь еще. Нередко часы вечернего досуга я проводил вместе с еще одним моим однокашником - работником посольства Владимиром Хлыновым.

Часто доводилось мне общаться по служебным и не совсем служебным делам с Борисом Васильевичем Безрукавниковым, так как в его поле зрения находились различные общественные объединения японцев. К тому же ему, как и журналистам, приходилось обычно вести свою работу за пределами посольства. Несколько раз, например, мы ездили с ним вместе в отдаленные районы Японии для встреч с японскими активистами движения за упрочение дружбы с Советским Союзом. Вместе бывали также на советских торговых судах, совершавших заходы в Иокогаму и другие порты Японии. Внешне Борис Васильевич олицетворял собой "русского медведя": это был детина могучего телосложения с лицом типичного нашенского неотесанного мужика. Был он любитель обильных блюд и крепких напитков, о чем свидетельствовал его не по возрасту большой живот, но в то же время человек добродушный, справедливый и проявлявший искреннее участие к нуждам и просьбам как советских граждан, так и наших соотечественников-эмигрантов, мыкавшихся за пределами России на чужбине.

Впоследствии Б. Безрукавников занимал большой пост в министерстве иностранных дел, возглавляя партийную организацию министерства. Затем был послом СССР в Сингапуре. Но, к сожалению, умер рано. Видимо подвела его излишняя уверенность в нерушимую крепость своего богатырского организма.