Жюль Верн - Великолепное Ориноко

К этому общее мнение прибавляло, что вопрос, несомненно, разрешится в пользу Ориноко, которое, приняв в себя 300 рек и пробежав 2500 километров, вливается через 50 рукавов своей дельты в Атлантический океан.

Глава вторая. СЕРЖАНТ МАРТЬЯЛЬ И ЕГО ПЛЕМЯННИК

Отправление этого географического трио, — трио, в котором исполнители никак не могли настроить своих флейт в один тон, было назначено на 12 августа, в самый разгар сезона дождей.

Накануне этого дня два путешественника, остановившиеся в городской гостинице, беседовали в одной из отведенных для них комнат. Дело происходило около 8 часов вечера. В окно врывался прохладный ветерок, дувший со стороны Аламеды.

Младший из путешественников встал и обратился к другому по-французски:

— Слушай, Мартьяль, прежде чем лечь, не забудь всего того, что было условлено между нами перед отъездом.

— Как хотите, Жан…

— Ну вот, — воскликнул Жан, — ты уже забываешь с первых слов принятую на себя роль!

— Мою роль?

— Да… ты не должен говорить мне «вы»…

— Правда ведь!.. Проклятое «тыканье»!.. Что вы хотите?.. Нет!.. Что ты хочешь? Отсутствие привычки…

— Недостаток привычки, это будет вернее, сержант!.. Да думаешь ли ты об этом?.. Вот уже месяц, как мы покинули Францию, и ты говорил мне «ты» во все время перехода от Сен-Назера до Каракаса.

— В самом деле! — воскликнул сержант Мартьяль.

— Вот теперь, когда мы прибыли в Боливар, то есть как раз тогда, когда начинается наше путешествие, от которого мы ждем столько радости… может быть, столько разочарований… столько горя…

Жан произнес эти слова с глубоким волнением. Его грудь тяжело дышала, глаза сделались грустными. Однако, заметив беспокойное выражение на лице сержанта Мартьяля, он сдержался.

Затем, уже улыбаясь, он продолжал:

— Да… теперь, когда мы в Боливаре, ты забываешь, что ты мой дядя, а я — твой племянник…

— Какого дурака я свалял! — ответил сержант Мартьяль, ударяя себя по лбу.

— Нет, но ты смущаешься, и вместо того, чтобы тебе наблюдать за мной, мне придется… Подумай, дорогой Мартьяль, разве не естественно, что племянник говорит дядюшке «ты»?

— Да, конечно!

— И потом, разве со времени нашего отъезда я не подавал тебе примера, говоря «ты»?..

— Да… и все же… ты начал не очень-то маленьким…

— Маленьким!.. — прервал Жан, делая ударение на этом слове.

— Да. Маленьким… маленьким! — повторил сержант Мартьяль, взгляд которого, уставившись на мнимого племянника, просветлел.

— Не забудь, — прибавил Жан, — что «маленький» по-испански произносится «пекуэно».

— Пекуэно, — повторил сержант Мартьяль. — Хорошо, это слово я знаю, да, пожалуй, еще с полсотни, а то и больше, хотя мне, по правде сказать, трудно было их усвоить.

— О! Дырявая голова! — возразил Жан. — Разве я не заставлял тебя ежедневно повторять испанский урок, пока мы плыли на «Перере»?

— Ну чего ты хочешь от меня, Жан?.. Ужасно тяжело старому солдату, который, как я, всю жизнь говорил только по-французски, изучить это андалузское наречие!.. Да, обыспаниться мне трудно…

— Ничего, это сделается само собой, дорогой Мартьяль!

— Да, я уже знаю около пятидесяти слов. Я умею попросить есть: «Бете шес аЬо йе сотег»; пить: «Оете иес ае Ьеег»; спать: «Фете иес ипа сагаа»; куда выйти: «Еизепете иед е сатто»; сколько это стоит: «СиапЮ уае ево?» Я умею также сказать спасибо: «Огаай!»; здравствуйте: «Виепое спав»; прощайте: «Виепо поспев»; как ваше здоровье: «Сато еа иес?» Еще я могу поклясться, как настоящий араго-нец или кастилец: «СагатЫ се сагатЬа!»???

— Хорошо… хорошо!.. — воскликнул Жан, слегка краснея. — Не я выучил тебя этим ругательствам, и ты хорошо сделал бы, если бы не употреблял их при всяком случае…

— Что делать, Жан!.. Привычка старого унтер-офицера… Всю свою жизнь я упражнялся в таких словах… Когда их нет в разговоре, мне кажется, чего-то не хватает! И вообще, нравится этот самый испанский язык, на котором ты говоришь, как какая-нибудь сеньора.

— Хорошо, Мартьяль…

— Да, конечно… Дело в том, что в этом языке существует такая масса ругательств… почти столько же, сколько слов…

— Ты, конечно, лучше всего запомнил именно ругательства…

— Согласен, Жан, но смею тебя уверить, что полковник Кермор, когда я служил под его началом, никогда не упрекал меня за это.

Жан подошел к старому солдату и с улыбкой взглянул на него. А когда солдат привлек его к себе и обнял, он сказал ему:

— Не надо меня так любить, сержант!

— Да разве это возможно?

— Возможно… и необходимо… по крайней мере тогда, когда мы на людях…

— А когда мы одни?..

— Тогда можно. Но все-таки надо быть осторожным…

— Это будет трудно!

— Ничего нет трудного, раз это необходимо. Не забывай, что я племянник, которого дядюшка держит в ежовых рукавицах…

— В ежовых рукавицах!.. — воскликнул сержант Мартьяль, поднимая толстые руки.

— Да… ты должен был увезти этого племянника в путешествие… потому что не было никакой возможности оставить его дома одного… из боязни, что он натворит каких-нибудь глупостей… Из этого племянника ты намерен сделать такого же солдата, как ты сам…

— Солдата!..

— Да… солдата… которого надо воспитывать сурово и которого ты должен строго наказывать, когда он провинится…

— А если он не провинится?

— Провинится! — ответил, улыбаясь, Жан. — Потому что он негодный мальчишка. А когда ты его накажешь публично…

— …я потом наедине попрошу у него прощения! — воскликнул сержант Мартьяль.

— Это как тебе будет угодно, мой храбрый товарищ, но с условием: чтобы никто нас в это время не видел!

Сержант Мартьяль заявил, что в этой запертой комнате отеля их никто не может видеть, и крепко поцеловал племянника.

— Ну, теперь, мой друг, — сказал Жан, — уже время ложиться спать. Иди в свою комнату, а я запрусь в своей.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я остался сторожить у твоих дверей?.. — спросил Мартьяль.

— Это бесполезно… Опасности нет никакой.

— Конечно, но…

— Если ты с самого начала будешь меня так баловать, то ты плохо исполнишь свою роль свирепого дядюшки…

— Свирепого!.. Разве я могу быть свирепым с тобой?

— Это нужно… чтобы отклонить всякие подозрения.

— И зачем, Жан, ты только поехал?..

— Потому что так было нужно.

— Отчего ты не остался у нас в доме… там… в Шан-тенэ… или в Нанте?

— Потому что мой долг велел мне ехать.

— Разве я не мог бы предпринять этого путешествия один?..