Александр Старостин - Спасение челюскинцев

Леваневский также разочаровал представителей прессы и зевак, которые жаждали крови, сувениров и сенсационных сообщений.

На другой день Леваневский, Слепнев и Ушаков вылетели в Ном.

Погода была много хуже, чем этого требовалось для безопасного полета.

Самолеты, казалось, нырнули в разбавленное водой молоко и застыли на одном месте. Пришлось идти на бреющем полете в белой мгле, ориентируясь только по еле видимым телеграфным столбам.

Появление русских летчиков в Номе показалось противоестественным: в такую погоду, а особенно после катастроф, здесь не принято было летать.

Тут их ждала радиограмма правительственной комиссии. Леваневскому с Ушаковым на борту предписывалось немедленно вылететь в Ванкарем, а Слепневу остаться в Номе и ждать дальнейших распоряжений.

Они узнали и о «гибели русского полярного героя Ляпидевского», и об исчезновении групп Каманина и Галышева.

Перед вылетом в Ванкарем поступило сообщение, что слухи о гибели Ляпидевского и его товарищей оказались ложными. Это не могло не поднять настроения наших летчиков. Слепнев прихватил с собой эти газеты, чтобы подарить их при встрече Ляпидевскому.

— Итак, наши расчеты оказались правильными, — сказал Леваневский. — Мы будем первыми в лагере.

— Пожалуй, что так, — согласился Слепнев.

— Надо говорить: «Полагаем быть первыми», — поправил Ушаков. — Мало ли что может случиться.

29 марта вылетели в Ванкарем. На борту командир корабля Сигизмунд Леваневский, бортмеханик Кляйд Армстидт и Ушаков. Погода стояла прекрасная. Светило солнце. Воздух был так прозрачен, что можно увидеть неровности и тени на снегу. Но все знали, что в любую минуту погода может измениться. Так оно и вышло. У берегов Чукотки, у мыса Онман, попали в снежный заряд. Леваневский решил пробиться к земле и сесть, если, конечно, появится возможность. Но такой возможности не появилось. Невозможно было разглядеть не только землю, но даже плоскости собственного самолета.

И тут впереди, между полосами снега, возникла отвесная скала. Столкновение казалось неизбежным. Однако Леваневский ушел вверх почти вертикально. Через минуту, как из-под земли, выскочила следующая скала. И снова Леваневский избежал верной гибели, едва не зацепившись за острые зубцы отвесного берега. И решил уходить вверх.

Но на высоте двух тысяч, куда удалось забраться, не было никакой видимости, и началось обледенение.

Машина, обросшая льдом по кромкам крыла, сделалась тяжелой, трудноуправляемой. Лицо Леваневского заливал пот.

«Только бы не потерять скорость», — думал он и косил глазом на стрелку указателя скорости, которая двигалась к нулю. И в довершение ко всему мотор стал давать перебои.

Механик Армстидт нащупал пряжки привязных ремней и стал пристегиваться. И увидел Ушакова — тот протер пенсне и безмятежно улыбнулся. Армстидт, при всем своем желании, никак не мог увидеть причин для благодушия. Впрочем, Ушаков и не храбрился, а вел себя, как обычно. Уверенность и спокойствие передались и американцу, и он, отбросив пряжки ремней, сказал:

— О’кэй!

Леваневский решил уйти подальше от прибрежных скал.

Стрелка высотомера шла к нулю. Стекло кабины покрылось инеем и льдом.

Леваневский, чувствуя, что земля рядом, разбил локтем боковое стекло, высунул голову, в теплую кабину ворвался холод.

Надвигались торосы. Они надвигались неумолимо, как судьба.

Первым ударом о торос была сбита правая лыжа. О следующий левая. Мотор пришлось тотчас же выключить, чтоб не возникло пожара.

Самолет пополз на брюхе. Наступила тишина. И только ветер свистел в торосах.

Механик крикнул:

— Вери-вери гуд, пайлэт!

Впрочем, пилот, кажется, не слышал механика, который радовался, что остался жив. Он неподвижно лежал лицом на приборной доске, и кровь капала на его рыжие унты.

Механик сообразил, что его радость несколько некорректна.

Ушаков, не теряя обычного спокойствия, нащупал пульс Леваневского и сообщил:

— Жив.

Леваневский открыл глаза.

— Как себя чувствуете?

— Самолет жалко.

Механик уже тащил аптечку.

На другой день в Ванкарем вылетел Слепнев.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ВАНКАРЕМ — это не город и даже не деревня. Ванкарем — каменистая гряда, уходящая в море. Гряда образует тихую лагуну, а в лагуне — ледовый аэродром, на который пока еще не садился ни один самолет. В лагуну впадает река, о существовании которой зимой и не догадаешься, так как ее укрыло снегом. На берегу реки двенадцать яранг. Деревьев вокруг никаких, если, конечно, не считать «говорящего дерева» — радиомачты, которая установлена на высоком обрывистом берегу рядом со строеньицем радиостанции.

Ванкаремские чукчи еще ни разу не видели самолета. Тем не менее каждый день все население выходило чистить и «гладить» аэродром: запрягали оленей и таскали «гладилку», а попросту бревно, которое равняло заструги.

И вдруг 2 апреля «говорящее дерево» сообщило, что летит самолет.

Никто в это особо не поверил, однако все местное население от мала до велика явилось в лагуну.

И тут в небе возникла точка, которая через некоторое время превратилась в большую птицу.

Самолет Бабушкина, а это был он, встретили с ликованием.

Но что это был за самолет! Нос залеплен пластырем и цветастым ситцем. Одна стойка шасси обмотана веревками и словно опухла. Весь фюзеляж и крылья в разноцветных заплатах.

Радист, выскочивший из радиорубки с биноклем, пробормотал себе под нос:

— Ну и аэроплан! Весь на английских булавках. Как же это он долетел и не рассыпался в воздухе?

«Небесные гости» прибыли как раз вовремя: вечером ударил мороз, а, как мы помним, мотор на «Ш-2» запускался только в теплую погоду.

Михаил Сергеевич Бабушкин стал начальником Ванкаремского аэродрома.

Он внимательно осмотрел каждый метр полосы, разметил ее, разровнял и приготовил два темных полотнища для сигнализации.

И вот в Ванкарем прибыл уполномоченный правительственной комиссии Ушаков и его друзья — пилот Леваневский и механик Армстидт. Нет, они прибыли не на самолете. Они прибыли на собаках.

Георгий Алексеевич немедленно направился в радиорубку и вышел на связь с лагерем. Эрнст Кренкель, старый друг Ушакова, ответил:

— Шмидт не может подойти к аппарату.

— Что случилось? — забеспокоился Ушаков.

— Он читает лекцию по диалектическому материализму.

Это сообщение даже на такого бывалого человека, как Ушаков, произвело впечатление.

— Раз так, то в лагере все в порядке.