Пол Теру - По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. книга 1

— Лесопилка, — сказал мистер Торнберри. — Видите там в воде что-то темное? — он сощурился, его губы сплющились. — Бревна.

«Вот черт», — подумал я и сам увидел лесопилку. Теперь понятно. Лес рубят в верховьях реки. Наверно…

— Наверно, эти бревна сплавляют для лесопилки, — сказал мистер Торнберри.

— Совсем как у нас, — сказал я.

— Совсем как у нас, — сказал мистер Торнберри.

Несколько минут он молчал — достал из сумки фотоаппарат и стал щелкать виды через стекло. Фотографировать ему было неудобно — ведь у окна сидел я, но я ни за какие коврижки не уступил бы свое место ему. Мы проезжали через очередную величественную долину — куда ни глянь, утесы, скорее напоминающие колонны. Я заметил озеро.

— Озеро, — сказал мистер Торнберри.

— Симпатичное, — сказал я. А что еще тут полагалось бы сказать?

— Что? — переспросил мистер Торнберри.

— Очень симпатичное озеро.

Торнберри подался вперед. И сказал:

— Какао.

— Ага, я и раньше видел.

— Но здесь гораздо больше. Взрослые кусты.

Он, что, меня за слепого принимает?

— Собственно, — сказал я, — тут вперемежку посажено: то какао, то кофе.

— Бобы, — сказал мистер Торнберри, щурясь. Он налег животом на мои колени и щелкнул фотоаппаратом. Нет уж, я ему свое место не уступлю.

Кофейных бобов я не заметил; а уж ему-то как удалось? Не вижу их и видеть не хочу.

— Красные — значит зрелые. Наверно, скоро увидим, как их собирают. О господи, как мне надоел этот поезд, — на его лице вновь застыла гримаса натуги. — Просто очумеваю.

Серьезный художник наверняка бы прихватил альбом и несколько карандашей, и, не открывая рта, сосредоточенно черкал бы по бумаге, правда? А мистер Торнберри только и делал, что трещал языком и щелкал затвором: просто перечислял все, что попадалось ему на глаза. Мне хотелось верить, что он мне солгал и никакой он не художник. Ни один художник не стал бы столько трепаться попусту.

— Как же я рад, что вас встретил! — провозгласил мистер Торнберри. — Я просто с ума сходил, тут сидючи.

Я молча смотрел в окно.

— Вроде как трубопровод, — сказал мистер Торнберри.

Неподалеку от путей была ржавая труба. Она тянулась параллельно краю болота, которое сменило реку: хм, я далее не приметил, как река исчезла. Пальмы да ржавая труба; вроде как трубопровод, Торнберри прав. За пальмами высились каменистые обрывы; наш поезд взобрался в гору, и внизу стали видны горные ручьи…

— Ручьи, — сказал мистер Торнберри…

…И опять хижины, довольно занятные, похожие на домики издольщиков в Англии, — деревянные, но довольно добротные, стоящие на сваях над топкой землей. Поезд остановился в деревне под названием Устье Болота; хижины такие же.

— Нищета, — сказал мистер Торнберри.

По стилю эти дома были, пожалуй, вест-индийские. Очень похожи на здания, виденные мной в глуши на американском Юге — в фермерских поселках Миссисипи и Алабамы, — но более изящные и опрятные. В каждом дворе на болотистом огороде росли бананы, в каждой деревне был магазин, почти всегда с китайской фамилией на вывеске, а почти у всех магазинов имелись пристройки, где находились бар и бильярдная. От деревень веяло приветливостью. Помимо чисто чернокожих семейств попадались смешанные; мистер Торнберри особо это отметил. «Черный парень с белой девчонкой, — сказал он. — Вроде отлично ладят. Опять трубопровод».

Всякий раз, как трубопровод появлялся — а по дороге до побережья это произошло раз двадцать, — мистер Торнберри любезно указывал мне на него.

Мы углубились в тропики. Зной был напоен запахами влажной растительности и болотной воды, приторными ароматами цветов, растущих в джунглях. Птицы с длинными клювами и тонкими, как тростинки, ногами пикировали к земле, а потом, чтобы не упасть, широко растопыривали крылья, уподобляясь воздушным змеям. Коровы мычали, зайдя по колено в болото. Пальмы походили на фонтаны… или на связки драных перьев тридцатифутовой высоты — ствола было не разглядеть, только эти перистые листья, буйно растущие прямо из болота.

Мистер Торнберри сказал:

— Смотрю вот на эти пальмы.

— Вроде гигантских перьев, — сказал я.

— Смешные зеленые фонтаны, — сказал он. — Глядите, опять хижины. Еще одна деревня…

— Цве ты сажают — поглядите на эти бугенвиллии — очуметь, — продолжал мистер Торнберри. — Мамаша на кухне, ребятня на крыльце. Этот только что покрасили. Ну и ну, вы только поглядите, сколько овощей!

Его описания точно соответствовали действительности. Проехав деревню, мы снова оказались в заболоченных джунглях. Было влажно, а потом небо затянули облака. У меня отяжелели веки. Я бы взбодрился, если бы делал заметки, но в купе было не повернуться: каждые пять минут мистер Торнберри притискивал меня к стеклу, чтобы сделать очередной кадр. Неровен час, он спросил бы, что это я записываю и зачем. Его болтливость склоняла меня к скрытности. В сыром воздухе с зеленоватым оттенком — так окрашивался свет, проходя через листья, — клубился дым очагов, еще более ухудшавший видимость. Некоторые крестьяне готовили пищу прямо под своими домами, в открытом пространстве между свай.

— Верно говорите, предприимчивый народ, — сказал мистер Торнберри. (Я так говорил? Интересно когда?) — Черт подери, в каждом доме чем-нибудь да торгуют.

Нет, подумал я, не может быть: я же ни одного торговца не видел.

— Бананы продают, — продолжал мистер Торнберри.

— Двадцать пять центов фунт — просто зло берет, как подумаю. Раньше их гроздьями продавали.

— В Коста-Рике? — он уже успел мне рассказать, что его отец был родом из Коста-Рики.

— В Нью-Гемпшире.

На минуту он умолк, но затем сказал: «Буффало (это он прочел название станции. Не на вокзальном здании — на сарайчике). Но на штат Нью-Йорк что-то не похоже…»

Минут за десять до Буффало нам попалась деревня Батаан, и мистер Торнберри напомнил мне, что на Филиппинах есть такое место — Батаан. Батаанские болота. Забавно, два разных места, одно название, особенно если это название — Батаан. Мы проехали деревню Ливерпуль. Я напрягся.

— Ливерпуль, — сказал мистер Торнберри. — Смешно.

Это был поток сознания: мистер Торнберри в роли Леопольда Блума (только безо всяких литературно-мифологически-исторических аллюзий), а я — Стивен Дедал поневоле. Мистеру Торнберри был семьдесят один год. Он сказал, что живет один, еду готовит сам, много занимается живописью. Возможно, в том-то и штука: когда живешь уединенно, вырабатывается привычка разговаривать с самим собой. Торнберри всего лишь мыслит вслух. Он ведь уже много лет один. Его жена умерла двадцати пяти лет. Стоп, а как же неудачный брак, о котором он упомянул? Очевидно, он имел в виду не безвременную смерть супруги.