Владимир Динец - Зима на разломе (Ближний Восток, 1993-94)

Хотя теперь я сменил ремесло дворника на довольно романтическую профессию моряка, мне все еще было очень далеко до того, чтобы составить конкуренцию Леве.

Человек, которому суждено было дать мне шанс, появился неожиданно, и звали его Джин-Тоник.

Я дремал на пляже, когда рядом со мной на песок опустились невысокий упитанный парнишка и две длинноногих стройных девушки (без лифчиков). Они болтали на безукоризненном калифорнийском английском, но парень вдруг остановился взглядом на книге Л. Гумилева "Древние тюрки", лежавшей на моих кроссовках с пером грифа вместо закладки.

- Славные девчушки, - неожиданно сказал он на чистейшем русском, составишь нам компанию? А то одна лишняя.

- Которая?

- Та, что все время улыбается.

- Она мне и так больше понравилась. Не люблю деловых.

- Та не деловая, а сдержанная. Знаешь, как в стихах говорится?

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змеей,

Порывом пылких ласк и жаждою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий...

Я, конечно, тут же подхватил:

- О, как милее ты, смиренница моя,

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склонясь на долгие моленья,

Ты отдаешься мне - нежна без упоенья,

Стыдливо холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему,

И оживляешься потом все боле, боле, боле,

И делишь наконец мой пламень поневоле!

- На каком это вы языке говорите? -заинтересовались девочки, и вправду оказавшиеся американками.

- На языке шейеннов, - без запинки ответил парень.

- Джимми, ты что, индеец?

- Нет, но я вырос в племени. А вот Высокий Орел - он кивнул на меня на три четверти шейенн.

- Но как ты узнал, прежде чем с ним заговорить?

- Он читает книгу на шейеннском, и закладывает ее Орлиным Пером Воина.

На обложке книги очень кстати были нарисованы лук и стрелы.

Естественно, девочки пришли в восторг и позволили нам проводить себя в отель.

Они занимали роскошный двухкомнатный номер, где мы и трахали их, как подобает воинам, до самого вечера (морской прогулки в тот день не было). В девять мы оба вдруг извинились и слиняли.

- Ты куда, Высокий Орел? - спросил парень.

- Сторожить турцентр. А ты куда?

- Сторожить автостоянку. Я Дима Тонкин, или Джимми.

- Володя из клана Динцов. Из Москвы. А ты?

- Я родился в Волгограде, а жил в Сан-Франциско.

Мы шли по набережной. Солнце село, но вершины гор за заливом еще светились.

- Красиво, - сказал я.

- Ты бы видел, какие были закаты у нас во Фриско! - и Джимми погрустнел.

Он ужасно тосковал по Калифорнии. В Израиле иммиграцию называют "алия" - восхождение. Когда Джимми спрашивали, давно ли он совершил алию, он отвечал: "Я не взошел, я спустился". И обычно столь патриотичные израитльтяне, узнав, откуда он, согласно кивали. Американское происхождение позволяло ему устраиваться на высокооплачиваемую работу, хотя из всех, кого я знаю, он единственный еще более ленив, чем я.

Только много позже я случайно узнал, что Джимми никогда в жизни не был нигде, кроме России и Израиля.

У него были феноменальные способности к языкам. Ему ничего не стоило притвориться жителем Луизианы, болтая с американцем-южанином, назваться марокканским евреем в телефонном разговоре с "марокканцем", и даже выдавать себя за сына араба и англичанки. Правда, светлые волосы и голубые глаза не способствовали удачным мистификациям, но он так удачно копировал акцент, что люди обманывались, даже видя его перед собой.

На кличку "Джин-Тоник" он слегка обижался.

- Это только в Совке думают, что джин пьют с тоником, - говорил он. Джин пьют с содовой, а с тоником пьют виски.

За бутылку коллекционного виски он готов был отдать свою недельную зарплату.

- Как ты можешь ходить в таком виде, - возмущался он, - позоришь наше племя. Я доложу Совету Шейеннских Вождей. Надо сходить в магазин для бедных.

"Магазин для бедных", как выяснилось, представлял собой склад Министерства Абсорбции, куда сердобольные граждане сдавали поношенные вещи для олим хадашим.

В последние годы ручеек пожертвований иссяк, поскольку вновь прибывших перестали любить, но кое-что там еще оставалось.

Надо же было такому случиться, что до меня в Эйлат не приехал ни один иммигрант ростом 186 см и с 46-м размером обуви! Издав дикий вопль, Джимми извлек из кучи хлама несколько вещей в ненадорванной упаковке: американский голубой пиджак, две пары роскошных белых брюк, белые итальянские туфли ручной сборки, несколько канадских рубашек и галстук в цветах эстонского флага (бело-сине-черный). Позже галстук пришлось отдать Джимми, потому что он по телевизору увидел в таком же Клинтона. Но к тому времени "селедка" уже сыграла свою роль.

Одев относительно более скромные брюки и самую дешевую из рубашек, я совершил пробный рейс на дискотеку в "Кейсар". Когда я вошел в подвальный зальчик, там уже было довольно темно, но при моем появлении реакция оказалась довольно неожиданной: парнишка, исполнявший обязанности диск-жокея, вырубил музыку, и все уставились на меня.

- Кто это? - послышался чей-то шепот.

- Владимир, президент профсоюза муниципальных работников, - ответили ему. Музыка заиграла снова, и три девицы подошли, краснея, чтобы пригласить меня потанцевать. Я извинился, сделал вид, что кого-то ищу, и исчез.

На Аню я старался не смотреть, но, видимо, реакция с ее стороны была, потому что позже я мельком видел Леву в розовом пиджаке и брюках клеш.

На следующий день меня разыскал Паша и сообщил, что Анка приглашает меня вечером на день рождения.

Я немного запоздал, потому что сходить за одним из подарков мог только в темноте. На мне были брюки цвета цинковых белил, бледно-голубой пиджак украшал значок Израильской Академии Наук, подобранный на полу во время конгресса birdwatcher'ов. В Эйлате так не одевался даже сын мэра, и, пожалуй, в самом Тель-Авиве столь дорогие шмотки вряд ли увидишь. Мне до сих пор не верится, что весь комплект обошелся в десять долларов.

Все стояли в буквальном смысле открыв рот, а я небрежно сунул в карман темные очки (они всегда действуют мне на нервы, так что я одел их перед самой дверью)

и, отдав Ане орхидейный веник (вот он и вправду влетел в копеечку), поставил к стене сумку с подарками. Их было два: "Энциклопедия таинственных явлений" в пяти томах и серебряные подвески. Энциклопедию я нашел на свалке, порадовался, что есть еще умные люди, но книжки из достойного хранилища забрал, потому что Аня очень интересовалась магией, астрологией и прочей дребеденью. Что касается подвесок, то их я подчерпнул из волшебного источника за гнездом дымчатого сокола.