Планета в косметичке - Голубицкая Жанна

Прошло всего полгода — и в Америке произошли ужасные теракты, унесшие море невинных жизней. Я не могу выкинуть из головы тот эпизод: незнакомец предупреждает об опасности, а вокруг все спят пьяные. Теперь получается, что и я знала. Может, я должна была дать телеграмму — тогда еще Клинтону? Хотя говорят, что американцев предупреждали и более компетентные лица, чем я. И я не знаю, какой национальности был тот человек — ведь халат и чалма не национальные признаки, а всего лишь одежда. А английский — язык интернационального общения. И все равно: я чувствую себя почти что Нострадамусом, который все знал наперед — но тот хотя бы не молчал! Нет мне прощения! И еще меня, как и всю мировую общественность, очень волнует вопрос: если американцы не смогли предотвратить такую катастрофу у себя дома, сможет ли мир остановить ядерную войну и следующий за ним конец света?

Моя семейка вместе со всем цивилизованным миром прильнула к экрану телевизора и приняла самое горячее участие в поисках виноватых. Помимо российских каналов, мы смотрели CNN и BBC, вспомнив, что когда-то изучали английский.

На работе мне сразу припомнили мое частично восточное происхождение, любовь к арабской музыке и никому не понятную поездку в Афганистан в качестве туриста в 1995 году. Мое детство, вернее, его часть прошла в пекле ирано-иракского конфликта. Я была на стороне Ирана, по причине того, что физически находилась на его территории. В душе я, конечно, соблюдала нейтралитет. Но кто мне теперь поверит — ведь меня уже тогда могли завербовать злые исламские радикалы. Младший братец, кстати студент-арабист, посоветовал не слушать в машине громко Наташу Атлас: «А то решат, что ты арабская экстремистка!» Я обиделась: «Наташа Атлас живет в Лондоне, и вообще она еврейка». «Все равно», — говорит.

Вот это «все равно» и есть причина, по которой я все это пишу. Даже если тот, в чьей больной башке зародился кровавый план, родом с Востока, это не повод ненавидеть все, с Востоком связанное. Так мне кажется. И, если по вине взбесившегося миллиардера — врага всего живого — мы разбомбим друг друга, это и будет лучшим терактом в его жизни. Мне, конечно, глубоко отвратительны те арабы, которые шумно радуются смертям и разрушениям в Штатах, но точно так же мне жалко сикха, которого грохнули, не разобравшись, разъяренные американцы — только потому, что он был в чалме. Да, сикхи носят чалму — но они не только не арабы, а вовсе индусы! И ислам не исповедуют и не поддерживают. Но кто теперь будет разбираться, кто и почему носит чалму!

Жалко и мирных содержателей арабских шашлычных в пригородах Нью-Йорка, которые пострадали, потому что не прячутся в горах Афганистана и их легче достать. Также мне жалко себя, свою дочку, свою неравнодушную к политике семейку и даже своих мелкобытовых врагов и врагинь — очень не хочется войти в историю как поколение, на котором кончилась жизнь на земле.

В десятилетнем возрасте я однажды видела, как иракский военный самолет упал на высотный жилой дом в Тегеране. Я не думаю, что в нем были камикадзе — он просто разбился. С тех пор вот уже более двадцати лет я с некой периодичностью вижу во сне один и тот же кошмар — я стою на балконе высокого дома, а на меня с жутким гулом мчится черный самолет. И я в панике ищу место, куда можно спрятаться. Поэтому все видеокадры, пришедшие к нам из Америки после 11 сентября, показались мне каким-то жутким дежавю. А еще я помню, как по пятницам весьма ожесточенные в другие дни ирано-иракские бои полностью прекращались — и в этот угодный Аллаху день вчерашние враги могли даже сесть за один стол. Вот и все. Я за мир. Не сочтите за агитку, просто хочется еще пожить.

Прошу считать все изложенное мной официальным заявлением о моей непричастности к движению ваххабитов, исламским радикальным организациям и чеченским бандформированиям, если вдруг меня к таковым причислят по причине любви к этнической музыке и «немотивированных» поездок на Восток.

2006 год. В Кабуле дует пыльный ветер. Маленькая девочка в зеленом платьице сидит на парапете возле кабульского «Шератона» и поет. Она говорит, что поет по-русски. Но ее мама не понимает из песни ни слова. Хотя мама девочки — русская. А ее папа — Ораз Шахрияр, афганец. На лето они всей семьей поедут к бабушке в Россию. И станут жить в деревенском доме в Алтайском крае. Там бывает такой же пыльный ветер. И Шахназ — так зовут девочку — не будет понимать ее бабушка Маруся. Будет переспрашивать: «Что-что, милая?» Мама говорит, что надо или оба языка учить нормально, или говорить только на каком-то одном. А то ребенка не понимают ни тут, ни там. А афганская бабушка Фирюза никогда не поедет в Россию: она слепая и очень старая. Иногда она варит суп из гороха маш и кладет в него курдючный жир. Больше никого у папы нет, всех убило на войне.

Я дарю девочке американскую Барби и израильскую жвачку. Она отвечает мне фразой, услышанной в саудовском телесериале:

— Да продлит Аллах твои годы, добрая женщина!

Так мы и живем.

Пляж без Ди Каприо

Дело было на тайском острове Ко, что в Андаманском море. Ко — это по-тайски и есть остров. Всего каких-то пять лет назад Ко был самым настоящим островом из рекламы «Баунти» — почти необитаемым, девственно-чистым и расслабляюще-неспешным. На соседнем с Ко острове как раз снимали голливудский блокбастер «Пляж» с Ди Каприо в главной роли. Соседа выбрали только потому, что по размеру он был больше, чем Ко. Зато во время недавнего цунами у берегов Таиланда соседний остров, засветившийся в Голливуде, смыло подчистую. А Ко остался. Наверное, страшный ураган просто не заметил крошечный остров.

Ко практически весь состоит из белоснежного пляжа. Только без Ди Каприо. Еще на нем есть пальмовые рощи, простые бамбуковые бунгало и почти нет цивилизации. Словно остров, на котором жила таинственная Калипсо, Ко очаровывает и завлекает зазевавшихся мореплавателей. Неутомимые бродяги — южноазиатские морские цыгане — имеют на суше хижины только в одной точке на карте — на Ко. Они заезжают сюда после своих пиратских набегов на туристические суда, отдыхают, курят канабис и слагают бесконечные морские байки.

Местные рыболовы забрасывают снасти на глубину и одним движением вытаскивают на поверхность целые гроздья ярких рыб. За несколько секунд чистят улов, находят пару веточек и нанизывают на них рыбное филе. Разводят костер и рядом втыкают в землю палки с рыбным «шашлыком». Пара минут — и ни с чем ни сравнимый изысканный seafood готов! Страшно представить, сколько такое блюдо может стоить в ресторане на материке! Ведь это свежайшая морская рыба, чудесный естественный вкус которой не испорчен ни специями, ни солью, ни лишней тепловой обработкой. Аборигены садятся в кружок в голубой лагуне и начинают неторопливо трапезничать, воздав благодарность всем своим богам за то, что море дало им еду, штиль и спокойный вечер. Над ними разливается волшебный пурпурный закат и обещает блаженную бархатную ночь, напоенную запахами океана и трелями диковинных экзотических птиц.

Говорят, таким 50 лет назад был и остров Пхукет. В это трудно поверить тем, кто побывал на Пхукете сегодняшнем — с его роскошными отелями, ночными клубами, спа-процедурами и трансвеститами.

Однако и Ко не суждено было навечно остаться девственным. Мощной гостиничной сети «Sheraton» приглянулась его голубая лагуна. И очень скоро на острове взметнулся в небо красавец-отель, его так и назвали — «Sheraton Lagoon» («Шератон Лагуна»).

Немногочисленные местные жители вскоре привыкли к новому «постояльцу» и говорят о нем ласково, как о родном. Правда, в силу особенностей местного языка, произносят его название не совсем правильно. Бывало, укажет абориген на стеклянный куб отельного ресторана, вздохнет мечтательно и с умилением протянет:

— О, Сиротон! Сиротон-лагун!

И вот в этот-то «Сиротон» вскоре после его открытия заехала «новая русская» компания: три счастливые молодые парочки и одна пожилая учительница из Москвы. Как она к ним прибилась, не понятно. Может, кто-то из ее детей в последний момент не смог поехать и уступил ей оплаченный тур? Уж больно она не вписывалась в молодежный коллектив. Да и ребята называли ее по-школьному официально Наталь-Иванна и пытались при любом удобном случае от нее скрыться. Но это было проблематично: остров маленький, а Наталья Ивановна проявила себя дамой любопытной и к тому же капризной и склонной к нравоучениям. Она беспрестанно делала молодежи замечания, учила всех жизни и вспоминала молодость, прошедшую совсем в другие времена.