Большой пожар - Владимир Маркович Санин

Миша в два приема расправился с очередным пирожком и лукаво на меня посмотрел:

– Вы видите перед собой феноменально невезучего человека. Представляете, с каким презрительным безразличием смотрит геолог, скажем, на песчаный пляж, который кажется ему с точки зрения полезных ископаемых самым безнадежным местом на свете? Примерно так же смотрят на меня врачи. Наш институтский старичок-терапевт, Семен Афанасьевич, как-то сказал, что если бы у всех людей было мое здоровье, то это привело бы к ликвидации медицины, что лично он считает катастрофой. Стройка, где мы с вами познакомились, – это наше будущее институтское общежитие, мы его воздвигаем своими силами. Семен Афанасьевич приходит сюда три раза в день, и стоит кому-нибудь чихнуть, как доктор поднимает крик, немедленно снимает бедолагу со стройки, пичкает пилюлями, просвечивает, выкачивает желудочный сок, нагружает бутылочками и коробочками для анализов, выжимает температуру тридцать семь градусов и с торжеством кладет в стационар на десять дней. Там «больной» целыми днями режется в шахматы и скандалит с приятелями, требуя чуткости и передач. И мне обидно. Чем я хуже его? Я тоже хочу болеть, валяться на койке и требовать чуткости!

Миша вздохнул, сокрушенно покачал головой и набросился на пирожки, из чего я понял, что душевные переживания не отразились на его аппетите.

– Здесь так тепло, что и выходить не хочется, – сообщил он, доев последний пирожок. – А две недели тому назад я решил заболеть. Рита… ну, студентка из мединститута… как тут сказать… Одним словом, я познакомился с Ритой, когда она пришла на практику в стационар при нашей студенческой поликлинике. Мы несколько раз встречались, ходили в кино… ну, в общем, все такое. А потом, когда наш курс пошел на стройку, возник шекспировский конфликт: я свободен вечером, она – днем, поскольку дежурство у нее вечернее. Пробовал проникнуть к ней в стационар, но в приемной сидит превредная старушенция, которая на всякого входящего смотрит как на диверсанта, битком набитого вирусами и прочей инфекцией. Войти в этот храм ангин и гастритов можно было только в больничном халате и с хворью в организме. Мне до зарезу нужен был хоть какой-нибудь завалящий насморк, чтобы встречаться с Ритой. Это было тем более необходимо потому, что Захар Бабочкин, которого я опрометчиво познакомил с Ритой, срочно объелся мороженого, кашлянул при Семене Афанасьевиче и теперь каждый вечер угощает Риту апельсинами. С этим нужно было кончать. Я пошел к Семену Афанасьевичу и сказал, что сегодня утром дважды чихнул, причем есть свидетели. Боже, как старик на меня набросился! Он кричал, что это чушь, нонсенс, что я не мог чихнуть, как не могла бы чихнуть гранитная скала. Он велел мне раздеться, скептически обстучал меня, как стенку, с язвительной улыбкой измерил давление, бросил на меня рысий взгляд и величественным жестом выставил из кабинета.

Увидев, что я стараюсь сдержать улыбку, Миша печально заключил:

– Вот и они так… те самые, на втором этаже. Старикан рассказал об этом случае на собрании, изобразив меня мелким симулянтом. Ну ладно, дело прошлое. Главное, что сегодня работа кончается и Рита последний раз дежурит, начинаются каникулы и мы десять дней будем вместе! К черту болезни!

Мы вышли на морозную улицу. Миша схватил меня за руку:

– Легок на помине наш эскулап! – Миша торжествующе улыбнулся. – Видите, стоит среди толпы? Бьюсь об заклад, что сейчас будет проезжаться по моему адресу.

Мы подошли поближе. Старик как старик, сухонький, прямой, с колючими глазами. Он и здесь щупал пульсы, всматривался в своих подопечных, будто просвечивал их рентгеновыми лучами.

– А, Турков! – ехидно произнес он, увидев Мишу. – Прошел ли уже твой жестокий, изнуряющий насморк?

– Спасибо, Семен Афанасьевич, прошел, – прокашлявшись, ответил Миша елейным голосом. – Думаю, что теперь удастся еще немного прожить на этом свете.

– Ты чего это закашлял? – с подозрением спросил доктор и, посверлив Мишу глазами, приказал: – А ну-ка, подойди!

На следующий день, проходя мимо стройки, я не увидел моего нового знакомого. Ребята разъяснили, что у Миши катар верхних дыхательных путей и доктор на десять дней уложил его в стационар.

Очень везучие Белкины

Из комнаты бухгалтера Белкина, переезжавшего на новую квартиру, неслось:

– Тяни сильнее! Сильнее! Завязывай! Уфф… кажется, все.

– Папа, а вот еще твои тапочки. Они еще не очень старые, их можно носить.

– Молодчина! Клади их в авоську!

Флегматичный тринадцатилетний отпрыск Белкина втиснул тапочки в кастрюлю и придавил их крышкой. Затем отпрыск пошарил глазами по комнате и меланхолически заметил:

– Ты еще не вывинтил лампочку, папа.

– Правильно, Семен, – похвалил сына Белкин, – лампочка на нашем балансе. Слышишь, Ксения? У твоего сына моя бухгалтерская хватка! Твой сын, Ксения, будет бухгалтером.

Супруга на миг прекратила выдергивать из стен гвозди, которые также были на балансе семьи Белкиных, и раздраженно ответила:

– Ты мне сына не порти, пассив несчастный! Бухгалтером! Мой Семен, с его фантазией и слухом, – и бухгалтером! Он будет му-зы-кантом!

– Музыкантом?! – Белкин саркастически усмехнулся. – С его слухом и на барабане не сыграешь. Ну, скажи, Семен, кем ты хочешь быть?

– Я хочу быть бухгалтером на самостоятельном балансе, папа, – без всякого воодушевления сказал отпрыск. – Дай мне полтинник на самостоятельные расходы.

Белкин торжествующе сунул сыну монету.

– Сыночек, – мама швырнула на пол клещи и нежно погладила сына по наголо остриженной голове, – скажи, что ты пошутил. Ну, кем ты хочешь быть, сыночек?

– Я хочу быть музыкантом, мама, – вяло произнес отпрыск, вопросительно глядя на мамин ридикюль.

Получив второй полтинник, отпрыск сел и, прищурясь, смотрел на яростно спорящих родителей.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула соседка:

– Извиняюсь, мадам Белкина, с вас тридцать шесть копеек за газ согласно подсчету.

Спор оборвался. Папа Белкин порылся в бумажнике.

– Внеси, Семен, я потом тебе отдам, у меня только крупные купюры.

Отпрыск тяжело вздохнул, вытащил кошелечек и неохотно отсчитал деньги. Потом достал записную книжку и аккуратным почерком написал: «Папа. Дебиторская задолженность: сорок одна копейка».

– Какие там еще пять копеек? – проворчал Белкин. – Пеня, что ли?

– Нет, папа. Я записал те пять копеек, которые истратил из своих денег на пирожок. Я съел его в школе, так как мама опоздала приготовить мне с собой завтрак.

Не успел папа восхититься, как вошел шофер:

– Машина подана, товарищ главбух. Давайте быстрее грузиться, мне через два часа нужно быть на месте. С чего начнем?

Супруги с готовностью указали шоферу на монументальный гардероб. Шофер недоверчиво взглянул на хрупкие фигуры членов семейства Белкиных и почесал в затылке:

– А ну, давайте, становись все трое к тому боку! Ну!

Гардероб не