Александр Дюма - Из Парижа в Астрахань. Свежие впечатления от путешествия в Россию

Признаюсь, эта живописная охота, которая, благодаря нарядам наших калмыков приняла очаровательный средневековый облик, уже была мне знакома: ею я часто занимался в Компьенском лесу[304] с одним из приятелей, который держал великолепный сокольничий двор, и раз-два у замка де Лу [de Loo] ― с королем и королевой Голландии.

Князь Тюмень владеет изумительным сокольничим двором из 12 отборных соколов, взятых молодыми и выдрессированных сокольничими. Так как охотничьи птицы не воспроизводятся в неволе, то их добывают дикими; поэтому, кроме дюжины дрессированных, всегда есть пять-шесть обучаемых соколов, пополняющих комплект. Хорошо дрессированный сокол стоит три-четыре тысячи франков.

Охота увела нас примерно на лье от замка. Было пять часов. Обед ― просто роскошь после завтрака, устроенного в полдень; нас ждали в шесть часов. Мы возвращались берегом реки, что дало нам возможность еще раз увидеть наших соколов в деле. Действительно, вскоре мы подняли высокомерную серую цаплю, и хотя она взлетела вдалеке, сокольники сняли колпачки с обеих птиц, и те взвились со скоростью, тягаться в которой с ними не в силах ничто из воображаемого, разве это не молния. Атакованная сразу двумя врагами, цапля не имела никаких шансов на спасение; однако, если лебеди едва пытались, то она старалась защититься. Ее длинный клюв и вправду ― страшное оружие, на него порой натыкается сокол, пикируя на нее; но либо неловкость с ее стороны, либо сноровка ее противников, через минуту цапля потерянно устремилась к земле, где, благодаря стремительной скачке одного из сокольничих, она была взята совсем живая и почти без ранений. Жизнь ее была спасена, и ей, с обрезанным крылом, предназначалось стать украшением птичьего двора князя. Большие птицы-путешественники ― аисты, журавли, цапли ― приручаются очень легко. Оба сокола получили еще раз по кусочку окровавленного мяса и казались очень довольными своей судьбой.

Гомерическое изобилие, гостеприимство Идоменея[305] ― не идут ни в какое сравнение с гостеприимством и изобилием, предложенными нам калмыцким князем. Один перечень обеденных блюд и вина, чтобы их орошать, занял бы целую главу. Во время десерта княгиня Тюмень и ее фрейлины встали из-за стола. Я хотел поступить так же, но месье Струве, от имени князя, попросил меня остаться; отсутствие княгини и фрейлин предусматривалось праздничной программой и обещало сюрприз.

Князь сам принялся нас развлекать и забавлять и с таким остроумием, что оставалось лишь ему не мешать, или, скорей всего, дать себя этим увлечь. Но вот, через четверть часа после ухода княгини и фрейлин, распорядитель церемоний, постоянно в красном одеянии, желтом капюшоне на голове и с жезлом в руке, совсем тихо сказал несколько слов на ухо хозяину.

― Мессье, ― сказал князь, ― княгиня велела мне пригласить вас к ней на кофе.

Приглашение было очень кстати, чтобы не принять его без поспешности. Княжна Грушка, европейский наряд которой относил ее к числу цивилизованных женщин, взяла меня под руку, и в сопровождении князя Тюменя мы пошли за распорядителем церемоний. Вышли из замка и направились к небольшой группе палаток, стоящих в 30 шагах от господского дома. Эта группа палаток, куда мы направлялись, была для княгини дачей со службами, а точнее, ее любимым жилищем, ее национальной кибиткой, которую она предпочитала всем когда-либо построенным каменным домам, от дворца Семирамиды до китайского дома месье Алигра[306].

Там нас ожидало действительно любопытное зрелище; мы оказались в самой гуще Калмыкии. Палатки княгини ― три, сообщающиеся между собой: передняя, салон и спальня, умывальня и гардероб ― сказал бы, крупнее обычных, но той же формы и с внешней стороны покрытые тем же войлоком, что и палатки самых простых ее подданных.

Средняя, то есть основная, принимала дневной свет, как обычно, сверху ― через круглое отверстие, но оно было затянуто красным узорчатым шелком; расшитый хорасанский войлок застилал весь пол, покрытый еще богатым ковром из Смирны. Против двери раскинулся громадный диван, который днем служил канапе, а ночью кроватью; по обе стороны от него возвышались, напоминая этажерки, два алтаря, уставленные китайскими безделушками; затем над алтарями, в воздухе, пропитанном духами, висели в развернутом виде разноцветные вымпелы.

Княгиня сидела на диване, а у ног ее, на ступенях, ведущих к этому своеобразному трону, устроились 12 фрейлин в позе, в какой они предстали перед нами в первый раз, то есть сидели на пятках, верные своей первоначальной неподвижности. Признаюсь, отдал бы все на свете, чтобы с нами оказался фотограф, который в несколько мгновений схватил бы всю эту картину, такую странную и живописную одновременно.

Вдоль стенки были приготовлены подушки, чтобы мы могли рассесться; княгиня поднялась и предложила нашим спутницам сесть по обе стороны от нее, слева и справа, что позволяли размеры канапе. Излишне говорить, что князь был неизменно и особенно внимателен к ним, что такой вежливости и галантности они не встретили бы, конечно, у банкира из Шоссе д'Антен или у члена Жокей-клуба.

Принесли кофе и чай, обслужив по-турецки, то есть на полу. На этот раз я решил сначала спросить, не калмыцкие ли это кофе и чай, и получил заверение, что кофе ― «Мокко»[307], а чай ― китайский.

Кофе выпито; одной из фрейлин княгини подали балалайку, вид русской гитары о трех струнах, из которых извлекают несколько грустных монотонных звуков в жанре тех, что издает в Алжире немного похожий музыкальный инструмент. С первыми нотами, если подобные звуки можно назвать нотами, поднялась и стала танцевать вторая фрейлина. Я воспользовался словом танцевать, не подобрав другого глагола ни пером, ни языком; но факт, что подобное движение ничего общего с танцем не имеет; это были позы, наклоны тела и кружение, являющие безыскусную пантомиму, исполняемую танцующей без страсти ― ни грации, ни удовольствия. Минут через десять она опустилась на колени и воздела руки кверху, как бы обращаясь с мольбой к незримому гению, поднялась, минуту кружась на месте, и коснулась одной из подруг, которая поднялась, приняв ее протянутую руку. Вторая в точности повторила танец первой танцовщицы, была замещена третьей, вновь начавшей то же исполнение безо всяких вариаций. Я уже спрашивал, все ли 12 фрейлин, обязанные повиноваться по первому слову, последуют таким вот образом одна за другой, и продолжение монотонного удовольствия заведет нас в полночь, но после третьего танца и кофе, и чай были выпиты, княгиня поднялась, сошла по ступеням, взяла под руку и повела меня. Конечно, 12 фрейлин пошли следом и вернулись в замок так же степенно, как их суверенша. Нашу отлучку использовали для устройства иллюминации. Салон сиял огнями, отраженными великолепными зеркалами и граненым хрусталем люстр, привезенных, по-видимому, из Франции. У одной из стен салона находился рояль Плейеля[308]. Я спросил князя, играет ли кто в доме на рояле; он ответил, что нет, но ему известно, что во Франции не бывает салонов без рояля, ― увы! он говорил правду ― и что он захотел приобрести такой же. Итак, это пианино, доставленное лишь месяц назад, сохраняло целомудрие, но накануне было настроено специалистом, приглашенным из Астрахани, на случай, если кто-нибудь из гостей, ожидаемых князем, умеет играть на экзотическом инструменте. На нем играли все три наши дамы.