Большой пожар - Владимир Маркович Санин

не очень любим – и за то, что их куда лучше обеспечивают, и за чванливую самоуверенность, и за то, что мы занимаемся черной работой, а они обычно в перчатках… Я, конечно, имею в виду внутренние дела, а не Зорге, Абеля и подобных им уважаемых людей. Лично я по своей охоте на контакт с госбезопасностью никогда не выходил. Но вы имеете полное право не верить мне на слово.

– Ты уверен, что тогда, после войны, перестал любить Катю? – спросил Вася.

– Нет, – прямо ответил Костя, – я в этом уверен не был. Наверное, я и тогда ее любил, я и сейчас ее вспоминаю…

– Как видите, повод у Кости имелся, – сказал я. – Но донос написал не он.

– Эмоции или факты? – спросил Володька.

– Факты. Он здорово перепил, мы боялись его выпустить – он был в форме и при оружии. Под утро мы уложили его спать, а потом я проводил его в Химки, на электричку, – его мать тогда жила в Фирсановке.

– Алиби, – согласился Вася. – Костя, у меня тоже был повод. Ребята, кто знает, не последний ли это наш разговор, давайте в открытую. Вы все знаете, я любил Птичку, Андрюшка дважды ее отбил – в школе и на фронте. Не скрою, я сильно переживал. А потом, после войны, он ее оставил, когда вернулась Катя. Прости, Птичка, дело интимное, ты продолжала его любить и мне отказала. Вскоре я женился на Гале, и лишь тогда обида стала утихать… В отличие от Кости, алиби у меня нет – я ушел домой часа в три ночи, разболелась голова.

– Ты можешь доказать, что ушел сразу домой, а не к Лыкову? – спросил Костя.

– Нет, не могу, – подумав, ответил Вася. – Разве что… Катя спросила, нет ли у меня уксуса для пельменей, и пошла со мной. Я разбудил мать, она нашла уксус, и я проводил Катю обратно. Потом вернулся и улегся спать, но доказать этого не могу, мать давно умерла, других свидетелей нет.

– Вася, – волнуясь, сказала Птичка, – ты тоже меня извини… Ты сказал, что потом, после Гали, обида стала утихать… Ты не испытывал неприязни к Андрюшке?

– Нет, не испытывал, – сказал Вася. – Гришу я всегда любил больше, но и Андрюшку тоже, хотя порой завидовал его счастливому характеру, тому, что к нему все тянулись, да и его литературному дару – ведь мы все верили, что он станет писателем.

– Есть еще один факт, который против тебя, – сказал Костя. – Ты стал быстро делать карьеру, хотя мы знали, что никакой мохнатой руки у тебя не было. Госбезопасность частенько помогала полезным людям. Так что ты, Вася, остаешься подозреваемым… Твоя очередь, Птичка. Вы с Андрюшкой несколько лет любили друг друга. Он тебе изменил. Я знаю много случаев, когда женщины мстили за измену, и очень жестоко; женщины, как правило, измен не прощают. Ты простила?

– Очень трудный вопрос, – ответила Птичка. – Не знаю…

– Ты продолжала любить его до конца?

– Да.

– Ты надеялась, что он вернется к тебе?

– Я бы его не приняла… Особенно после рождения Тонечки.

– Тогда скажи: что ты делала после того, как проводила домой Елизавету Львовну?

– Я ушла к себе.

– Со мной, – добавил я. – Птичка ушла с Елизаветой Львовной в плохом настроении, а когда у нее плохое настроение, то и у меня тоже. Я стоял у барака и ждал. Когда у Елизаветы Львовны погас свет, вышла Птичка. Она долго плакала, я утешал ее и проводил домой. Она легла, я дождался, пока она уснула, и ушел.

– Птичка, когда ты покинула Елизавету Львовну, ты на минуту, на полминуты не заходила к Лыкову? – спросил Костя.

Птичку передернуло.

– Я всегда испытывала к нему стойкое отвращение.

– Это не ответ, – сказал Костя. – Но я думаю, хотя это и эмоции, что ты не заходила, однако, возможно, к этому придется вернуться. Гриша, а ведь тебя долго не было. Мы еще не успели как следует надраться, ждали тебя. После того как ты проводил Птичку, ты не заходил к Лыкову, Гриша? Или до того, как проводил?

– Нет, – ответил я. – Но доказательств у меня нет.

– У меня они есть, – сказала Елизавета Львовна. – Я видела, что Гриша ходит под дождем, хотела его позвать, но Игорь и Юрик спали, Птичка плакала, я не позвала… не позвала… И потом в барак никто не заходил, никаких шагов… никаких…

Я неотрывно смотрел на Елизавету Львовну. Лицо ее исказилось, она провела рукой по лбу, будто что-то вспоминая… В ясновидцах я никогда не числился, но у меня вдруг возникло и стало бурно нарастать предчувствие того, что весь предыдущий разговор был абсолютно лишним и круг сузился до предела. Даже не предчувствие, а пока что ничем не обоснованная уверенность, что в этом кругу остаются два человека – Елизавета Львовна и Мишка. Наверно, в минуты высшего нервного напряжения в мозгу происходят какие-то явления, которые в обиходе и называются ясновидением; я уже был уверен, что между Елизаветой Львовной и Мишкой протянута какая-то ниточка. Какие-то слова Елизаветы Львовны… какие-то недавние разговоры с Мишкой… Почему он сидит, как воды в рот набравши, с мрачнейшим лицом и опущенными вниз глазами? Почему он вздрогнул, когда Елизавета Львовна стала про меня рассказывать?

И вдруг меня озарило – будто луч прожектора выхватил из темноты наш тогдашний праздничный стол, и я увидел всех, кто за ним сидел.

С этого мгновения я понял все. И весь дальнейший разговор воспринимал уже механически.

Костя. Володя, мы знаем, при каких обстоятельствах ты потерял руку. Скажи, ты действительно примирился с Андрюшкой?

Володька. Не до конца… Все-таки, ребята, где-то заноза сидела. Головой понимал и простил, а пустой рукав то и дело напоминал.

Костя. Когда ты ушел домой?

Володька. Можно ответить по-другому? Я и не знал тогда, кто такой Лыков, ребята мне о нем никогда не рассказывали.

Костя. Допустим, что не знал. Так когда же ты ушел домой?

Володька. Тьфу ты, дьявол, даже не помню, принял я хорошо… Может, кто меня провожал?

Наташа (ворчливо). Не тебя, а ты меня провожал! Хорош гусь, в автобусе тебя развезло, со стыда готова была сгореть. И не бросать же на улице, домой привезла, змеи-соседки потом Сереже накапали, что я с чужим мужиком связалась.

Серега. Точно, накапали, брал за воздухопровод.

Наташа (покорно). Брал… Господи!

Елизавете Львовне стало плохо. Над ней захлопотали Птичка и Наташа, с помощью Васи и Кости отнесли на веранду, уложили на тахту… Дальше – по памяти, пленка кончилась.

– Зря ты, Гришка, затеял эту