Большой пожар - Владимир Маркович Санин

Кстати, мой коллега в Ново-Краматорске выдал такую сентенцию: «В Америке, в штате Пенсильвания, имеется примерно такой же завод, как мой. И я подумал: что нужно сделать, чтобы разорить оба завода? Да поменять нас, директоров, местами! Я, как у нас принято, буду отбрыкиваться от заказов, а американец, как у них принято, загребать их своими лапами. И оба завода быстро пойдут ко дну!»

– Похоже. – Вася кивнул. – Однако бандюга ты первостатейный, ты ведь прекрасно понимал, что тебе досталось оборудование, которое должен был получить кто-то другой.

– Вот именно! – Володька приложил руку к сердцу. – Прямо-таки душа за него болела.

– А совесть? – негодующе спросила Птичка.

– Мучила, да еще как! – признался Володька. – Целых полчаса, именно такой отрезок времени меня крыл по междугородному телефону директор ограбленного предприятия. Что поделаешь, человек человеку волк, товарищ и брат.

– Действительно, разбойничья философия, – удивилась Елизавета Львовна. – Неужели все руководители нашей промышленности ее разделяют?

– Я первый не разделяю! – округлив глаза, поклялся Володька. – Меня попроси – последний станок отдам… если он никуда не годен. А если честно, Елизавета Львовна, то каждый завод ведет борьбу за выживание: боремся с планом, с поставщиками, потребителями, законностью. Мы как корова, попавшая в болото: одну ногу вытащим, другая увязает, другую вытащим… А когда тонешь, хватаешься за соломинку. Вот и пришлось воспользоваться добротой и полной некомпетентностью товарища Брежнева.

– Это точно, ему чихать было на то, что и какой завод получит, – благодушно сказал Вася, – лишь бы лишний раз свою фамилию в газете увидеть, а еще лучше – покрасоваться в телевизоре. Очень он это обожал. А вот Сталина, при всех его недостатках, перехитрить было трудно. Гитлер – этот перехитрил, а другого случая даже не припомню.

– Он сам себя перехитрил, – сказал Мишка. – Стал рабом своего принципа: «Никогда никому и ни в чем не доверяй». Вот и прожил жизнь взаперти – без любви, без семьи, без друзей. Он, в сущности, был невероятно одинок, ведь это страшно: ни с кем не поговорить по-человечески. Разве можно расслабиться, излить душу людям, в глазах которых либо животный страх, либо собачья преданность? Одиночество – удел палача. Одного сына предал, другому позволил развратиться, дочери сломал жизнь…

– Будем объективны, – сказал Вася, – при всем том он проявил себя, особенно в войну, великолепным организатором и очень даже неглупым человеком.

– Чингисхан, Тамерлан, Аттила и Гитлер тоже были великолепными организаторами и очень неглупыми людьми, – возразил Мишка. – Только эти их незаурядные способности дорого обошлись человечеству. Самое большее, на что я могу согласиться, так это закончить Сталиным сей мрачный перечень. Впрочем, когда наше поколение вымрет, потомки это сделают сами. Они будут объективнее, среди нас слишком много, с одной стороны, пострадавших от деспота, а с другой – им взлелеянных, возвышенных, впитавших с пеленок слепую веру в его сатанинскую власть. Потомки раскроют всю правду, докажут, что от его деспотизма внутри страны погибло куда больше народу, чем в войну.

– Куда больше,– эхом повторила Птичка, глядя на Андрюшкин портрет. Я принес его с собой и повесил на сосну. Сделан был портрет с любительской карточки, снятой в тот самый последний день рождения. Андрюшка держал в руках листки с «Тощим Жаком», которого уже начал читать. Я специально захватил именно этот портрет, а почему – потому, что Андрюшка на нем зачитывал свой приговор. Именно приговор – сегодня, друзья мои, вы все об этом узнаете. Извините, но другого выхода я не нашел.

– Если разрешите, – робко сказала Елизавета Львовна, – я бы хотела внести предложение: может, хватит о Сталине? Газеты, журналы, телевидение, люди с трибун – все его разоблачают или защищают, у вас, когда мы видимся, тоже Сталин на языке. Наболело, понимаю и разделяю, но в жизни столько интересного. Уж лучше об этом, господи… о футболе.

Все рассмеялись.

– Тоже массовый психоз, – ободренная, продолжила Елизавета Львовна. – Олимпиады, спартакиады, чемпионаты, неистовые страсти вокруг шахмат… Когда я беседую с нынешними школьниками, то поражаюсь, как мало они читают: некогда! Все хотят развлекаться.

– Превращаемся в общество потребителей, – поддержал Серега. – Сталина ругаем, а при нем этого не было.

Тут, к неудовольствию Елизаветы Львовны, вновь заспорили, что при Сталине было, а чего не было. Я в споре не участвовал, потому что предмет этот давно и детально для себя продумал. Моя точка зрения такова: нынче довольно часто с горечью и слезой пишут, что мы слишком стали потребителями, забыли идеалы и прочее. Лично я не понимаю, что в тяге к потреблению плохого; может, здесь имеется какая-то политэкономическая тонкость, в которой я не разбираюсь, а скорее – обыкновенный ученый треп, отрыжка старых времен, когда нам со всех трибун внушали, что главное – работать не за страх, а за совесть, чтобы потомки относились к нам с восторгом и восхищением: «Молотки они были, наши деды-отцы, прадеды, таскали одну-единственную пару штанов, жили в собачьих конурах, а вкалывали будь здоров, чтобы я потреблял по потребностям». Приятно, конечно, сознавать, что наши отдаленные потомки будут питаться исключительно ананасами и рябчиками, но почему бы и нам по-человечески не пожить? Так нет, как завели старую пластинку, так до сих пор не очень-то ее меняют: производи, а потребляй столько, чтобы хватило сил производить. Бывает, листаешь газеты, и очень автор статьи сокрушается: эх, какие золотые годы были, какой энтузиазм, когда личных коров и их хозяев в одно стадо сгоняли, бетон на носилках таскали, кирками каналы рыли, обогнали всю Европу по чугуну и благодаря этому войну выиграли. Черта с два – благодаря! Вопреки! Про коллективизацию и говорить неохота, и читать страшно, что с крестьянством сделали, да еще и подсчитать нужно, кто лучше страну кормил, единоличники в двадцатых или колхозники в тридцатых-сороковых, а что касается индустриализации, то стыдно вспоминать, что половина заводов немцам в руки попала да пропала, а отсюда следует, что второй половины да того, что на Урале и в Сибири в войну построили, вполне для Победы хватило. Так какой же вывод сделает не шибко ученый, но обладающий здравым смыслом старый хрыч вроде меня? А такой, что не надо было «Россию, кровью умытую», сталинским хлыстом погонять, надрываться, грыжи, язвы и сроки зарабатывая, а надо было спокойно, хотя и бдительно, жить, производить меньше, да лучше и народ досыта кормить, как, уходя, завещал Ленин. Словом, жить по-европейски, к чему Россия с Петра Великого стремилась, а не по-азиатски, к чему привел нас Лучший Друг детей и физкультурников… История вроде бы это прояснила, а вот мы продолжаем спорить, когда было лучше: тогда, когда