Большой пожар - Владимир Маркович Санин

людей, и она, превращенная волею вождя в однородную безликую массу, была послушна, как стадо баранов, и столь же безмолвно и обреченно шла на смерть в лагеря. Как, наверное, величайший и мудрейший смеялся над нами, какими жалкими неодухотворенными винтиками казались мы ему с высоты трибуны Мавзолея, стоя на которой он попирал ногами не только тело Ильича, но и все его заветы.

Антисоветчиной считалось все, что пробуждало в читателе либо слушателе даже малейшее сомнение в лучезарном настоящем, гениальности вождя и создаваемом по его повелению сказочно прекрасном будущем. Колхозники едят оладьи из картофельной шелухи? Злостная антисоветчина! Завещание Ленина от партии скрывают? К стенке контру! На демонстрацию не пошел, ноги болели? В лагере вылечим! На заем не подписался, дети без штанов ходят? Протокол подпишешь, саботажник! Анекдотиками развлекаешься? Вот тебе кайло в руки, диверсант идеологический!

В эту ночь, худшую в своей жизни, я как никогда раньше отчетливо осознал, что тридцать лет над нами властвовал злостный антисоветчик, растоптавший всех, кто это видел или об этом догадывался. И по законам созданной им мафии братья Аникины были отмечены: сначала я, который заклейменного антисоветчика Зощенко уважал больше, чем товарища Жданова, а потом Андрюшка. Я уцелел случайно, «жульнически», как кот Бегемот, а с Андрюшкой чуда не произошло.

Будоражимый этими мыслями, я сидел в ночной тиши с очугуневшей головой, думал, вспоминал, как Андрюшка пел под баян на привалах, неутомимый, веселый, неунывающий, как поминали пропавшего без вести Васю, а он никуда не пропал, лежал, оглушенный и полузасыпанный землей в воронке, и как Андрюшка, раздувая мехи, рыдал: «Не для меня весна придет, не для меня Дон разольется, и сердце радостно забьется восторгом чувств не для меня… Не для меня ручьи текут, текут алмазными струями, и дева с черными бровями, она растет не для меня…» И Птичка плакала, верная Птичка… И Володька Бармалей, Бармалей потому, что по бокам два трофейных кинжала и два пистолета, вальтер и парабеллум…

Птичка… Вася… Костя… Володька… Мишка…

Мысли возвращались к одному: кто? За что? Почему? Ведь для того, чтобы донести, предать, нужна какая-то причина, пусть смехотворно ничтожная, но причина! Нельзя же просто так, без всякого на то повода, обречь на смерть человека, который в мирной жизни никому не сделал ничего плохого, всеобщего любимца, щедрого, чистого…

А если причина была?!

Ошеломленный этой неожиданной мыслью, я разложил на столе семь листов бумаги и на каждом написал имя.

Рассветало, когда я понял, что ничего на этих листах написать не сумею, – рука не поднималась, словно я собирался писать доносы на лучших своих друзей.

Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным, жалким, ничтожным.

И постепенно созревала новая идея: ждать. Жить, будто ничего не случилось, и ждать своего часа.

День рождения

В последующие недели ничего существенного не произошло – так, бои местного значения. Птичке сняли гипс, и она не слишком уверенно, но затопала обеими ножками; Вася подписал фантастически выгодный протокол о намерениях с японцами, за что удостоился высочайшего рукопожатия; Костя тоже получил благодарность, но от меня – сблатовал продуктовый заказ с икрой и балыком; ошалевшему от счастья Мишке вручили ордер на квартиру; балбесы возвратили Елизавете Львовне часть выцыганенных денег и книг; Иван Кузьмич Медведев короткой и не слишком взволнованной речью напутствовал в крематорий Лыкова; Володька Бармалей пожертвовал двумя днями санатория и выехал из Сочи, – словом, завтра состоится «большой загул».

Одно плохо: целый месяц буду без Андрейки – Степан и Антошка увозят его в Евпаторию. На прощанье шкет отколол такую штуку: тайком от родителей подарил мне на день рождения золотые часы. Почему тайком? А потому, что на крышке было выгравировано: «Дорогому Степушке от любящих папы и мамы». Степан полдня бесился, разыскивая свое добро; пришлось вернуть.

Но главное – придут все. Конечно, тесновато и душно будет в Птичкиной квартирке, жара в Москве стоит несусветная, тридцать с гаком градусов в тени, лучше бы на Васиной даче, но Галя о таком сборище и слышать не хочет, все силы бросила на подготовку торжества по случаю не обнародованного еще, но уже подписанного награждения Васи высоким орденом. Но – исключительно и даже неслыханно повезло! Вчера Галя по горящей турпутевке улетела в Испанию расширять свой кругозор, а на даче для проведения торжества заготовлена уйма всякой дефицитной снеди, не пропадать же добру. И Птичка тонко, деликатно, дипломатично намекнула Васе, что он будет последней скотиной, если в свете указанных обстоятельств не пригласит друзей к себе. За превосходный аппетит приглашенных она ручается, Костя профессионально проследит, чтобы гости не сперли серебряные ложки и вилки, так что никаких оснований для отказа у Васи быть не может.

К чести нашего друга, он без колебаний согласился, но со вздохом сообщил, что на торжество был приглашен министр, сейчас он в загранкомандировке и приедет на дачу прямо из аэропорта, и он, Вася, вынужден предупредить, что в пору, когда советский народ объявил войну алкоголизму и мужественно борется с потреблением водки, коньяка, самогона и тройного одеколона, на столе должны быть только, и исключительно, прохладительные напитки, ибо министр с негодованием относится к разнузданным пьяным воплям и битью посуды, не говоря уже о сопутствующих пьянству сквернословии и прочих проявлениях хамства. Само собой разумеется, что гости обязаны быть при галстуках, за столом сидеть чинно и не чавкать, хвалить гласность, но не упоминать ни «Огонек», ни «Московские новости», на страницах которых министр был бит; с одобрительными улыбками, но без аникинского ржанья и Костиного взвизгиванья воспринимать его шутки и не задавать идиотских вопросов вроде: «Почему тормозите перестройку?» или «Когда собираетесь на пенсию?».

Не успела негодующая Птичка послать Васю ко всем чертям, как тот весело признался, что министр в курсе и не приедет, равно как и другие высокопоставленные коллеги. Так что завтра на Костином «воронке», приспособленном для групповой доставки алкоголиков в вытрезвитель, можно приезжать на дачу, с ночевкой. Программу Вася предлагает такую: чай с Наташкиными пирогами, хоровое пение, спортивные игры – жмурки, шашки, «подкидной дурак» и прыжки в мешках, ржать и взвизгивать можно до упаду.

На том ударили по рукам.

«Вперед, вперед, моя исторья, лицо нас новое зовет!» Ранним утром Костя отвез основной контингент на дачу, а я на Васиной машине поехал на вокзал встречать Володьку Бармалея. До сих пор мое повествование вынужденно обходилось без него, так как Володька проживает в Куйбышеве и в Москве бывает наездами, когда нужно выколотить в Госплане или министерстве