Большой пожар - Владимир Маркович Санин

– Ничего я про Андрея не знаю, – угрюмо выдавил Лыков. – Не я его сажал.

– Вспомни, Захар, предупреждал: встану и уйду – будешь за мои протезы цепляться. Очень неприятный донос написал Петька.

– Дай почитать.

– А вдруг сунешь в рот и проглотишь? Шучу… Но лучше я сам прочитаю: «Настоящим свидетельствую, что анонимные письма с клеветой на Героя Советского Союза тов. Медведева И. К. писал в моей квартире Козодоев И. И. под диктовку Лыкова З. Н.». Далее, – я сложил бумагу и сунул ее в карман, – подробности, чистосердечное раскаяние и подпись: Петр Бычков. Как видишь, продал тебя Петька с потрохами, своя шкура дороже. Представляешь, что будет, если дам ход этой бумаге?

– Клевета!

– Ну ты даешь, Захар, а ведь опытный волк. – Я вытащил из кармана другую бумагу. – Заявление Козодоева: «Да, виноват, писал собственноручно под диктовку Лыкова»… И этот дружок тебя продал не за понюх табаку. А дальше – сам соображай: товарищеский суд, и не только товарищеский, лишат тебя чести, а может, и пенсии военной, жене, детям придется в глаза смотреть… Думай, Захар, тебе жить.

Лыков курил одну сигарету за другой. Наконец решился:

– Бумаги у тебя – ксерокопии или оригиналы?

– Оригиналы.

– Копии снял?

– Не догадался.

– Давай обе.

Я почему-то поверил и отдал. Лыков надел очки и стал внимательно читать… Отвратительная штука – доносы. Тысячи лет спорят мудрецы, что есть человек и чем он отличался от других живых существ; мне пришло на ум такое: «Единственное на свете животное, способное доносить, клеветать и предавать». Украшение живой природы! Костя уже лет сорок вылавливает мелких и крупных жуликов, рецидивистов и бандитов, он после фронта несколько раз был ранен, один раз тяжело, ножом в спину. А по мне, удар ножом в спину честнее, чем анонимка: бандит рискует свободой, а то и жизнью, а доносчик почти ничем, даже сегодня, не говоря уже о тех временах, когда доносы считались делом чести, славы, доблести и геройства. Плевать стукачам на укоризненные статьи в газетах и даже указы, они стучали и стучать будут, а попадутся – суд отнесется к ним куда снисходительнее, чем к мелкому карманному воришке, хотя для общества много опаснее не воришка, а растлевающий души доносчик и клеветник. Я не за то, чтобы лишать его свободы, он и в тюрьме будет стучать и отравлять все вокруг себя, я бы поступил по-иному: обложил огромным налогом доносы и клевету, такой чудовищно-огромной суммой, чтобы стукач всю оставшуюся жизнь проклинал день и час, когда излил на бумагу яд.

О чем думал Лыков, читая, должно быть, впервые в жизни доносы на себя? Может, взвешивал, как поступить: послать меня подальше и начать непредсказуемую борьбу за свое честное имя или все-таки не рисковать и бросить мне крохи информации? Или я ни хрена не разбираюсь в людях, или, наверное, это он и взвешивал, перечитывая доносы и время от времени исподлобья на меня поглядывая. Придя наконец к какому-то решению, он щелкнул зажигалкой, сжег бумаги над тарелкой и пепел спустил в унитаз. Затем, вернувшись, вновь уселся напротив и закурил, я тоже, и с минуту мы молча сидели, затягиваясь дымом и посматривая друг на друга. Я не жалел, что рискнул. Лыков должен понимать, что спустил в унитаз он лишь бумаги, а не свое прошлое, которое сегодня стало до чрезвычайности уязвимым. Я сидел и ждал, и сердце мое глухо ныло от воспоминаний о моей невозвратной потере, от сознания того, что человек, сидящий напротив, лишил меня любимого брата и сейчас должен будет рассказать, как и почему он это сделал. Должен, никуда не денется, не такой он дурак, чтобы не видеть, что я готов идти до конца. Сверх ожидания чтение доносов не перевозбудило его, как я поначалу предполагал, а, наоборот, будто раздавило; именно так, не расстроило, не обескуражило, а раздавило: он сник, как шар, из которого выпустили воздух. Многое сегодня для него было впервые: и доносы на себя, и положение подследственного, и удручающие мысли о том, что самая тайная сторона его жизни, когда-то заставлявшая людей трепетать от догадок и делавшая его фигурой грозной и неприкасаемой, вдруг станет предметом открытого и до крайности неприятного обсуждения. Все в прошлом, как у полного банкрота! До чего раньше все было просто! Пачка бланков-ордеров на арест, вписал нужную фамилию – и никаких гвоздей: был человек – нет человека. Вот это власть! Знать, что ты можешь одним лишь слабым шевелением пера изломать, истоптать, морально и физически уничтожить человека, – да за такую власть черту душу продашь! И тут на старости лет такая неудача: остался и без власти, и без души. Обезоружен, унижен, предан, прижат к стене…

– Баш на баш, – напомнил я и незаметно включил диктофон.

Лыков раздавил окурок в пепельнице.

– И чего я тебя тогда пожалел…

– От доброты душевной, – предположил я. – Давай с самого начала.

– Самое начало ты лучше меня знаешь. – Он усмехнулся. – Вы меня на день рождения не приглашали.

– Какой день рождения?

– На ваш общий, вы ж близнецы.

– В пятьдесят втором?

– Да.

– При чем здесь день рождения?

– А при том. Антисоветчину Андрей читал? Читал.

– Он свой рассказ читал!

– Не ори. Вот я и говорю: антисоветчину.

– Он «Тощего Жака» читал! – Я вскочил, стянул рукой полы халата на его груди, встряхнул. – Ты его за «Тощего Жака» посадил?!

– Отпусти, – захрипел Лыков, – и так дышать нечем… Ударишь – тебе и Костя не поможет! И отойди, иначе больше слова не скажу… Ну?.. Не помню, что он там читал, но помню, что антисоветчину.

– Под окном подслушивал?!

– Не ори, соседи сбегутся… Не по чину мне было подслушивать, да и необходимости такой не было.

– Кто донес?!

Лыков оскалился:

– Грубый ты человек, Аникин, словечко-то какое… Не донес, а сигнализировал.

– Кто? Кто?!

– Кто был, тот и сигнализировал.

– Врешь! – Я вновь вскочил. – Были одни старые друзья!

Вот здесь-то оно и произошло.

– Старые друзья! – Лыков вдруг неестественно громко, истерически расхохотался. – Старые друзья! Ой…

Он всхлипнул, лицо стало уже не красным, а каким-то багровым. Отдышавшись, тяжело поднялся, достал из ящика серванта какие-то таблетки и стал глотать. Я с ненавистью смотрел на его согбенную спину, на клочья седины, окаймлявшие лысину, на дрожавшие пальцы рук. Я сам дрожал, боялся потерять над собой контроль…

– Воды…

Лыков хрипло втянул в себя воздух, согнулся и стал оседать. Я еле успел его подхватить.

– Кто сигнализировал? Кто?!

Лыков хрипел, в его глазах уже не было ничего осмысленного.