Арон Ральстон - 127 часов. Между молотом и наковальней

Я медленно и четко произношу вслух: «Ты должен будешь отрезать себе руку». От этих слов бунтуют все инстинкты и чувства, и даже голос срывается на октаву.

«Я не хочу отрезать себе руку!»

«Арон, тебе придется отрезать себе руку».

Я понимаю, что спорю сам с собой, и неуверенно хихикаю. Это безумие.

Я отлично понимаю, что никогда не смогу перепилить собственные кости тупым ножом, поэтому возвращаюсь к прежнему занятию — пытаюсь долбить камень. Пусть это бесполезно, но это лучший из имеющихся вариантов. Продолжая долбить камень, я представляю себе вечернее солнце над пустыней, удлиняющиеся тени. Синева неба становится все глубже, а я весь последующий час безрезультатно стучу по камню, делая редкие и краткие перерывы. Выцарапанная над моей правой рукой фраза — «Геологическая эпоха включает настоящее время» — приобрела другой смысл. Сначала это было просто предупреждение Джерри Роуча. Теперь это мотивирующий призыв. Я полон надежды на то, что я, будучи частью геологической эпохи, смогу разрушить этот камень настолько, чтобы освободить правую руку от смертельного рукопожатия. Тем не менее нож очень быстро затупился о камень. Я опять меняю его на напильник и продолжаю пилить по линии над сероватым выступом, у ближайшего края выемки.

Пока пилю, я вспоминаю, как первый раз попал в Юту, — уж и не знаю, с чего вдруг это приходит мне на ум. Возможно, воспоминания — попытка ответа на терзающие меня вопросы: как я здесь оказался, как меня угораздило попасть в ловушку? В ту первую поездку мы отправились всей семьей. Это был 1990 год, первый мой год в средней школе. Мы ездили к каньонам Кэпитол-Риф, Брюс и Зион, а потом свернули на юг, к Гранд-Каньону. Сначала я не был сильно воодушевлен этой поездкой: за несколько недель до нашего отъезда мои друзья взволнованно обсуждали предстоящие лыжные путешествия или каникулы в Мексике. А я? А я ехал с родителями в Юту.

К счастью, с нами была друг нашей семьи, Бетти Дарр из Огайо. Она была самым начитанным человеком из всех, кого я когда-либо знал, и ее любовь к чтению уступала разве что любви к путешествиям. Эти качества делали ее идеальным попутчиком для подобных поездок. Бетти была также среди самых проницательных, заботливых и позитивно настроенных из всех, кого я когда-либо имел удовольствие называть своим другом. Еще маленькой девочкой, в тридцатые, Бетти заболела полиомиелитом, и все, что ниже талии, было у нее парализовано. Я уж не знаю, то ли из-за своей борьбы с полиомиелитом она была отчаянной оптимисткой, то ли наоборот — врожденный оптимизм помогал ей преодолевать последствия паралича, как бы то ни было, Бетти могла найти хорошее и светлое в каждом человеке, она всех любила. Несколько дней в неделю она добровольно проводила в тюрьме округа, обучая заключенных читать и писать, она приносила им журналы и занималась с ними один на один. Ее человечность видела в этих людях скрытый потенциал, все остальное значения не имело.

С того самого момента, как Бетти заболела, она каждый день пользовалась костылями и носила сплошной корсет, поддерживающий спину и ноги. Но иногда она перемещалась по своему деревенскому дому в Огайо на пятой точке, выталкивая себя вперед руками, волоча ноги за собой. Ездила она на специальном автомобиле с ручным управлением, а для прогулок в национальных парках брала с собой инвалидное кресло с электрическим моторчиком. Свое кресло она называла Пони. Иногда, если до красивого места было недалеко, ее переносил мой папа. Делать это было несложно: хрупкая Бетти весила всего сорок пять килограммов. Иногда холмы, попадающиеся нам по дороге, были слишком круты для моторчика Пони, и мы с сестрой чуть ли не дрались за право толкать Бетти вверх. В каньоне Брюс выиграл я и толкал Бетти и ее Пони к заключительной обзорной точке. И вот, когда я шел наверх — руки вытянуты вперед, голова утоплена в плечи — и разглядывал полку для аккумуляторной батареи, я услышал восторженный голос Бетти: «Ах, Арон, ты только посмотри на это!»

Я поднял глаза и чуть не упустил кресло. Перед нами открывался роскошный вид ка сотни оранжевых и розовых башен из песчаника, заполняющих стометровой глубины каньон, распахнувшийся прямо перед нами и простирающийся на сотни метров во все стороны, куда ни посмотри. Я был потрясен. Теперь я понимаю, что мое увлечение каньонами началось именно с эмоций, которые я испытывал на этой смотровой площадке. Мне хотелось мчаться вниз в каньон, дотронуться до башен, готовых, казалось, обвалиться в любой момент, пройти по каждой тропинке, вьющейся вокруг каменных формаций, пока я не потеряюсь в лабиринте. Я представлял себе, что стою на вершине башни, которая называется Молот Тора, а затем с помощью каких-нибудь сверхчеловеческих способностей переношусь на вершину следующей башни, оттуда — на следующую. Когда пришло время уходить, моя душа опустела. В четырнадцать лет я не понимал своих чувств, но это была встреча с призванием, хотя до служения ему должно было пройти еще немало лет.

Двумя днями позже мы приехали в Гранд-Каньон и уже в темноте заселялись в свой коттедж. А на следующий день, чтобы увидеть восход с Южной границы, мы встали в полшестого утра. Вышли мы еще ночью, самого каньона я не видел, было холодно, я злился на необходимость вставать так рано и постоянно ворчал: «Зачем это все нужно?»

Из номеров мы забрали толстые одеяла, впятером загрузились в минивэн, чтобы доехать до обзорной точки. Ехать было минут пять.

Я очень хотел завалиться спать на заднем сиденье и почти уже убедил отца, чтобы он разрешил мне остаться в минивэне, пока все ходят к перилам на смотровой площадке. Но тут Бетти обставила меня со свойственной ей утонченной проницательностью: «Мы будем ждать тебя на скамейках, когда ты созреешь посмотреть на восход». Мама и сестра забрали одеяла, папа подхватил Бетти, и все они отправились к обзорной точке. С неработающей печкой я замерз в минивэне через пять минут, отправился догонять семью и забрался под одеяло рядом с сестрой.

Я никогда прежде не наблюдал рассвет ради самого процесса и не был готов к тому, насколько величественным будет зрелище. Я видел Гранд-Каньон — чудо света длиной больше шестидесяти километров, глубиной больше полутора и около двадцати пяти километров в ширину. Он начинался прямо от наших ног и упирался в растущую на горизонте вертикальную радугу. Каменные слои внутренних стен каньона под действием таинственной химии сумерек меняли цвета, темная умбра и черные тени превращались в огромные полосы пастельно-желтого, белого, зеленого и сотен оттенков красного. В конце концов сияющий полумесяц вырвался из-за далеких базальтовых столбов в эпицентр радуги, и каньон засиял целой армией храмов и башен, ущелий и пирамид, румяных от нежно-розовых лучей восхода на фоне стен каньона.