Лев Гумилевский - Четыре вечера на мертвом корабле

— Этого олуха держать на пароходе! — сердито ворчал капитан. — Я бы не дал ему в руки весла на баркасе!

А вы говорили еще, что команда может быть непричастна к гибели парохода, — вмешался я. — Дело ясно, как день…

— Или темно, как ночь, — нахмурился он. — А слышали ли вы о том, что ни один корабль не погиб, не давши о том знать команде?

— Не слышал…

— Да, вижу, что вы многого не знаете!

— Охотно желал бы знать и был бы вам очень благодарен, если б вы рассказали что-нибудь подобное… Вы, как я вижу, старые моряки… — очень уважительно добавил я. — Вероятно, случалось вам быть свидетелями не одного такого случая!

Капитан, по совести говоря, человек еще не старый, видимо, польщенный моим замечанием, быстро расположился

— Да, мы таки поплавали в свое время, — сказал он и обернулся к своему соседу, низенькому, крепкому пареньку в кожаной, видевшей виды куртке. — Ну, штурман, расскажи-ка нам историю старого красавца „Баяна*!

— Что тут рассказывать! — отозвался штурман, но тотчас же и с явной охотой. — История короче воробьиного носа. Мы шли под всеми парами в Гамбург и уже чистили куртки, собираясь вечером погулять в городе… И вдруг — тревожный свисток. Мы все — наверх. Я выскочил первым. Пароход ревет, никто не понимает, в чем дело. Никакой команды нет. Бегу узнать, кто дал сигнал. И что же? У свистка никого нет, свистка никто не давал, а пароход ревет… Все на месте, все нетронуто, а он ревет… Можно было с ума сойти! Капитан перерезал проволоку, не понимая, в чем дело!

Признаюсь, мне стало жутко. Мы смотрели в рот рассказчика, дожидаясь объяснений непонятного происшествия. Он вздохнул и заключил коротко:

— Через четверть часа пароход пошел ко дну, как камень!

— Да, но что же случилось? — воскликнул я.

Они переглянулись, пожав плечами. Я переводил взгляд с одного на другого. Ни капитан, ни штурман не снисходили до объяснений. Третий из них, с которым я не успел еще перемолвиться ни одним словом, глядел на меня с жалостью. Как я мог заключить из предшествующего разговора приятелей, он был старшим помощником капитана. Круглое, хорошо упитанное лицо его сияло неизменным добродушием. Я остановил на нем дольше вопрошающий взгляд. Он, видимо, колебался. Я настаивал:

— Да объясните мне, что за чертовщина такая?

При всей своей доброте, он сам не мог снизойти до меня и потому небрежно кивнул четвертому приятелю.

— Лоцман, объясни гражданину штатскому, в чем дело!

Я награжден с детства водобоязнью: даже на наших волжских теплоходах я не засну иначе, как напялив на себя в уютной каюте (предварительно погасив свет) пробковый нагрудник, но язвительное обращение старшего помощника меня обидело. Я хотел возразить, но лоцман, самый младший и самый веселый из всех их, тотчас же, как по команде, обернулся ко мне:

— Дело в том, что „Баян" переломился надвое.

Я продолжал не понимать.

— Ну, ясное дело, не вдруг, — раздраженно пояснил тот, — пароход, перегибаясь, прежде всего натянул проволоку, идущую от свистка к капитанским мосткам. Получился тревожный сигнал…

Я невольно расхохотался.

— Дьявол вам на борт! — вскричал старший помощник с нескрываемым гневом. — Что вы гогочете, как старая негритянка, которая впервые видит настоящих офицеров в мундире? Что вы тут нашли веселого?

— Чтоб вам растолстеть, что я сказал смешного? — с недоумением оглянулся и лоцман на приятелей. — Разве не так было дело, штурман?

— Съешь меня ржавчина, если это было не так!

— Чёрт побери, объясните в самом деле, что тут смешного? — вступился капитан за команду и не без угрозы пододвинулся ко мне.

Я опешил.

— Простите мою несдержанность, — учтиво начал я оправдываться, — но ведь уважаемый лоцман говорил о явном совпадении, о явной случайности. Ну, разумеется, пароход дал свисток в силу того, что он перегибался…

— Дьявол вам на борт, дальше! — прервал старший помощник.

— Это все естественно и просто, — заторопился я. — Но ведь мы говорили о другом. Вы изволили говорить, капитан, что корабль, как живое существо, может сам, по своей охоте погибая, дать знак… По своей воле, разумеется!

— Чёрт побери, вам же говорят, что человеческая рука не касалась свистка!

— Да, — рассердился я, — но если бы пароход погибал от других причин, не дал бы он вам сигнала!

— А вы почему знаете?

— Я не знаю, ко вижу, что в данном случае свисток явился естественным следствием того, как корабль погибал… Во всяком же другом случае…

— Корабль обязательно даст знать команде, — перебил меня капитан сурово, — о приближающейся гибели тем или другим способом… Старый моряк знает об этом очень хорошо…

— Может ли это быть? — воскликнул я.

— Это бывало, — отрезал капитан. — Мы рассказываем строго проверенные факты. Из этих фактов только отъявленный спорщик или круглый невежда не выведет того заключения, что пароход не только может погибнуть без известных команде причин, но может и предупредить ее о спасении… Чёрт побери, издает же человек предсмертный вздох!

Должен признаться, что я растерялся. Факт сам по себе был правдоподобен. Мои неожиданные знакомые, обобщая его, делали из этого факта неестественные выводы. Я, уважая чужие мнения, не решился спорить. Пожав плечами, я уклончиво заметил:

— Видите ли, я не знаком с устройством парохода и не могу судить…

— Дьявол вам на борт! — вмешался старший помощник. — Мы только-что собирались отсюда отправиться на Соломбалу. На Кузнечихе стоит дохлый, старый „Нептун", мы покажем вам его, если хотите… Тогда вы, надеюсь, поверите в это, как и любой моряк. Дьявол вам на борт! Суд кончился! На дворе вечер.

— Чёрт побери, в самом деле нам пора! — прибавил капитан.

— А, ест их ржавчина! — оглянулся штурман. — Уже все разошлись…

Зал действительно опустел, и судебный распорядитель, кажется, собирался уже направиться к нам, чтобы напомнить о том, где мы находились. Я не желал ничего лучшего, как пройтись на Соломбалу в обществе этих морских волков, и очень охотно отправился за ними.

На улице капитан поднял капюшон непромокаемого клеенчатого пальто. Ветер раздувал его полы, он шел впереди. Когда мы переходили мост над Кузнечихой, я первый раз в жизни не отвернулся от воды, чувствуя себя в безопасности за спиной отважного моряка, и шел не менее храбро, чем остальные. Правда, мой штатский костюм сильно смущал меня: среди спасительных плащей и курток моих спутников, на фоне брезента, кожи и клеёнки, в франтоватом английском пальто до колен, я выглядел общипанным петухом, если не мокрой курицей.