Большой пожар - Владимир Маркович Санин

сделано, пора домой, у Птички глаза закрываются, а завтра уже на работу. Сколько лет ее воспитываю, учу, а слегка схалтурить, отмахнуться от службы на денек не выучил. Сутки ведь почти что не спала, со сменным рыбацким экипажем из Дакара летела, с веселыми ребятами, весь полет плясали – чуть самолет не опрокинули.

И мы поехали домой.

Вечер с Медведевым

Проводил Птичку, велел ей отключить телефон и отдыхать, потопал в детсад и – чур меня, изыди, Сатана! – встретил Лыкова. Обычно стараюсь его не замечать, а тут врезались друг в друга, как «Адмирал Нахимов» с сухогрузом. Такая же абсолютно не нужная встреча ни мне, ни ему – острая и взаимная неприязнь. Вася рассказывал, что Радек, прославившийся своим остроумием и тогда еще не враг народа, позволил себе пошутить о Сталине: «У нас с ним разногласия по аграрному вопросу: он хочет, чтобы в земле лежал я, а я хочу, чтобы в земле лежал он». Вот и у нас с Лыковым такие же разногласия. Не люблю я его; за что – сказал бы так: главные его качества – наглость, подозрительность и ностальгия по старому порядку. И внешность соответствующая: приземистый, глаза настороженные, смотрит на тебя исподлобья – будто твои документы проверяет.

Я тоже хорош гусь, нет чтобы кивнуть и пройти мимо.

– Мрачен ты, Захар Борисыч. Не знаю, то ли с тобой случилось плохое, то ли с другим хорошее.

– Сам придумал или у Монтеня вычитал? – съязвил Лыков.

– Бион.

– Чего?

– Философ Бион придумал. Но у вас в юридическом древних греков не проходили.

– Ты у меня еще попляшешь! – уходя, пригрозил Лыков.

– Плагиат! – прокричал я вослед. – Это подпоручик Дуб Швейку обещал!

Тьфу! Начался вечер плохо, а продолжился еще хуже: Антонина перехватила Андрейку. Опоздал на пять минут, старый дурень, нашел на кого время тратить! Ладно, заберу шкета завтра в восемь утра, когда Тоня со Степаном уедут на работу.

Злой на Лыкова, Антонину и самого себя, поплелся домой. Читаю я, как вы знаете, ночью, телевизор не люблю за отсутствие выбора (бери, что дают, – как в нашем универсаме), чем заняться? Медведев! Вот бы кого заполучить на вечерок. Что-то нехорошо ковыляет, через шаг отдыхает…

– Кузьмич, мне Птичка банку настоящего цейлонского чаю привезла. Соблазнил?

– Лифта у тебя нет, что-то я сегодня не в форме.

– А я не лифт? Холодильники соседям втаскиваю.

– Ну, раз поможешь, пошли, соблазнил.

Поднялись. Пока я хлопотал над чаем, Кузьмич молча сидел, понурясь, с протезом до бедра так и не примирился. Люблю я его и сердечно уважаю, это не для красного словца: таких, которых люблю и сердечно уважаю, у меня раз-два и обчелся. Герой он был из героев, сегодня я его на второй этаж тащил, а он на себе – двадцать восемь «языков» из вражеского тыла. Но дело не только в этом. Вот Лыков, например, прикрепил юбилейную «Отечественную войну» II степени к пиджаку и всем под нос сует, а Кузьмич свою «Звезду» надевает дважды в году, на двадцать третье февраля и Девятое мая. Я, между нами, не слишком почтительно отношусь к тем, кто даже в прачечную шастает с колодками на пиджаке; у меня своя примета: такие, скорее всего, были на фронте вояками заурядными, и боевых заслуг у них – кот наплакал. В праздник, конечно, дело другое, можно позволить и себе, и другим напомнить.

За чаем рассказал про встречу с Лыковым. Медведев покачал головой:

– Не одобряю. Зря лезешь на рожон, человек он опасный.

– Был, зубы у него теперь вырваны, не те времена.

– Опасными люди бывают во все времена, – возразил Медведев. – Помочь человеку трудно, а свинью подложить – запросто. Одному шепнул, другому, слушок пустил, анонимку…

– Неужели, Кузьмич, и ты его боишься? Ты, Герой…

– Не боюсь – опасаюсь. Ты знаешь, что после войны он лет десять служил в органах? Гласность, конечно, хорошо, но органы были, есть и будут.

– А он говорил – юристом.

– В органах, точно. Перед ним сам Алексей Фомич навытяжку стоял.

– За какие грехи?

– Был бы человек, а грех найдется, – уклончиво ответил Медведев. – Хорош чаек! Вернемся к Лыкову – опасный. Могу сослаться на себя: помнишь историю с Девятаевым?

Эту историю я помнил хорошо. Как-то мы беседовали о войне, и Медведев сказал, что в перечень героев из героев он наряду с майором Гавриловым из Брестской крепости, разведчиком Кузнецовым из отряда своего однофамильца – Медведева и двумя-тремя другими обязательно включил бы пленного летчика Девятаева, который под огнем угнал с фашистского аэродрома самолет. За этот исключительный подвиг Девятаев был удостоен десяти, кажется, лет лесоповала как предатель и изменник Родины. Случайно узнав об этом, Медведев из госпиталя написал письмо Сталину; ответа, конечно, не получил, что неудивительно, а удивительно другое: какая-то шестеренка в бериевском механизме не сработала и вступившийся за изменника полковник в отставке остался безнаказанным.

– Помню.

– Тогда слушай дальше. Когда выписался из госпиталя и еще на костылях ходил, встретил Лыкова: привет, как здоровье и прочее. А потом глаза сощурил, пенсне снял и протер – он тогда, если помнишь, пенсне носил, подражал шефу – и по-дружески так, с улыбочкой: «Политически вредные, незрелые письма пишете, Иван Кузьмич, оч-чень не советую, оч-чень!» Я хотел его послать подальше, но сдержался и, наверное, правильно сделал, кое-что до нас и тогда доходило… Ладно, пес с ним, сейчас он мне в совете полезен, и очень существенно. Но то, что сказал тебе, – запомни, на рожон не лезь, не подкидывай Лыкову материала.

– О чем?

– Ты, я слышал от участкового, врезал кому-то – вот Лыкову и материальчик; не на одном, так на другом подловит, кто из нас без греха… Уверен, уже на ближайшем собрании облает, готовься.

– А его только первая группа поддержит.

– Какая первая? – не понял Медведев.

– А я наших ветеранов делю на три основные группы. Первая – твердолобые мастодонты, благополучные, они о генералиссимусе или хорошо, или ничего. Вторая – люди мыслящие плюс те, кого он послал лес валить да каналы рыть; а третьи – в идейном, как говорят, вакууме, толкуют в основном о пенсиях, льготах и безобразиях в торговле водкой.

– Похоже, – подумав, согласился Медведев. – Хотя и там, и здесь имеются люди вполне порядочные.

– Иван Кузьмич, дорогой,– сказал я,– а кто в наше время порядочный? Никому подлости не сделал, никого на службе не подсидел, упавшего не добивал, жену друга не соблазнял – порядочный! Смешно! А ведь и таких не много найдется, слишком долго жили-были во