Большой пожар - Владимир Маркович Санин

откармливать американской колбасой и вкуснейшими консервированными сосисками, которые в обороне получало только начальство. Днем, когда мы спали, от нас разве что мух не отгоняли, оберегали наш сон, будто мы были знатные персоны, а если кто невзначай повышал на нас голос, то вынужден был ретироваться под свист и улюлюканье.

Тогда-то мы и получили благодарности комполка «за поддержание высокого морального состояния личного состава».

А потом нас бросили в наступление, мы пошли на запад, и с каждым боем бывших слушателей становилось все меньше. Бои были жестокие, оставшимся в живых было не до мушкетеров, и слава наша понемногу померкла, тем более что ничем другим мы с Андрюшкой особенно не выделялись – растворились в солдатской массе…

Зато мы впервые и навсегда поняли, как много весит живое и не казенное слово и как важно бывает отвлечь человека от тяжелых мыслей то ли бесхитростным пересказом чужих приключений, то ли чем-нибудь другим, веселым и не слишком глупым. Отвлечь, потому что неотвязная мысль о возможной, через час или неделю, гибели лишает солдата половины его боеспособности. Ну, половины – это на глазок, может, меньше, а может, и больше. А разве в наше мирное время по-иному? Отвлечь, приободрить, дать перспективу – в этом вся штука, нынешние товарищи понимают, как это важно – выпустить пар. Но об этом куда лучше написано у Монтеня, читайте его – не пожалеете, и мне спасибо скажете.

Птичка и мы

(Сбивчивые воспоминания и размышления)

«Был я ранен, лежал в лазарете, поправлялся, готовился в бой, вдруг приносят мне в белом пакете замечательный шарф голубой…» Это я по памяти, точно слов не помню. – «Ты меня никогда не любила, если видела – только во сне, голубой ты мне шарф подарила, хоть не знала, что именно мне…»

Когда у меня хорошее настроение, я хожу по квартире и проникновенно реву старые песни. Со вчерашнего дня снова разношу телеграммы, и эту сам себе доставил – от Птички! Хорошо бы, конечно, машину, но Вася торгуется с империалистами, а у Кости-капитана разве что «воронок» выпросишь…

На ловца и зверь бежит! В полночь звонок, на проводе – Вася Трофимов.

– Возвратился со щитом, – бодро доложил он. – Жив? Раз хрюкнул, значит жив. При встрече получишь блок сигарет с угольным фильтром и шариковый «паркер» с тремя запасками. Вопросы?

– Устал, небось?

– Как собака. Ох и отосплюсь сегодня!.. Чего ржешь?

– Отоспимся мы, Вася, в своих могилах. Завтра.

– Что завтра?

– Отоспишься. В шесть утра Птичка в Шереметьево приземляется.

– Перестань ржать, старое пугало! Не понял – когда?

– В шесть утра, в шесть, га-га-га!

– Инквизитор! Садист!

– Со вчерашнего дня я еще и Квазиморда.

– Чтоб тебя разорвало!.. Когда за тобой заехать?

– Не боишься, что «Московская правда» высечет за злоупотребление служебным…

– Рядовой Аникин! В половине шестого – как штык у подземного перехода! Ясно?

– Ясно, товарищ гвардии сержант.

Птичка-невеличка, радость моя прилетает! Раз и навсегда, чтобы не было гнусных подмигиваний и ухмылок: Птичка – мой друг, понятно? Любимый, сердечный друг – и только. Один, который подмигивал и ухмылялся, три месяца к зубному за мой счет ходил. Договорились?

Не заснуть, голова от впечатлений распухла, расскажу-ка вам про Птичку и всех нас.

Из щебечущей стаи девчонок-старшеклассниц настоящих красавиц у нас имелось две: Птичка и Катя. И тогда не брался, и сейчас тем более не берусь судить, кто из них был красивее, редко в чем другом наш брат бывает субъективнее, чем в таком деликатном предмете, как девичья краса. К тому же наши примы были уж слишком разные: Птичка – маленькая, хрупкая и черноволосая, с точеным и очень серьезным лицом первой ученицы, а Катя – высокая, не по годам созревшая, круглолицая и русая; Птичка – гордая и неприступная, Катя – смешливая, донельзя счастливая (студенты под окнами мерзли!).

И обе влюбились, или, по-тогдашнему, «втрескались», в Андрюшку. Почему в него, а не в меня? А черт их знает! Это только учителя нас не различали, а Птичка и Катя запросто. Тогда я этим возмущался и теперь понимаю, что от Андрюшки исходило нечто такое, что ихнюю сестру волновало; у меня же, как заявила Катя, когда я подкатился шутки ради в качестве Андрюшки, «ток из рук не идет», не обладаю я этим важным источником энергии. Впрочем, я ни в кого особенно и не влюблялся, так, слегка волочился то за одной, то за другой, не огорчался, когда меня выбраковывали, и довольно весело наблюдал за происходящим.

Сначала действие развивалось по Дюма, Андрюшка – д’Артаньян – приударял за госпожой Бонасье, то есть за Птичкой, а Вася – Атос – за миледи, то есть за Катей. Казалось бы, у Андрюшки никаких проблем, взаимность, но Птичка, человек строгих правил, руки распускать не позволяла, и Андрюшка, организм которого требовал, по меньшей мере, поцелуев, следуя указаниям уже не Дюма, а природы, переключился на более покладистую Катю: сначала для того, чтобы утереть нос Птичке, а потом вполне всерьез. Птичка гордо приняла вызов и разрешила Атосу, который только о том и мечтал, таскать свой портфель. Словом, Дюма оставалось только развести руками.

Так и завязался этот узелок: Андрюшка – Катя, Птичка – Вася… Вы скажете, детская игра – мушкетеры, любовь, – посмеетесь и во многом будете правы. Но не во всем! Имела та игра продолжение, и не один год. Наша дружба, к примеру, и началась с мушкетеров, и бывает, когда распиваем бутылочку, кто-то вдруг да напомнит д’артаньяновское изречение: «Один за всех, все за одного». И это не пустой звук, могу заверить. Да и с любовью все оказалось далеко не так просто.

Смешно! Сколько десятков лет, вся жизнь почти что прошла, а я, как курица, выклевываю зернышки из вороха никому не нужных воспоминаний. Люблю, грешник, вспоминать, это единственное право, которое никто и никаким декретом отнять у человека не может. Даже величайший и гениальнейший – и тот не смог, хотя очень того хотел. Ну кто я такой без прошлого? Старое пугало, как правильно указывает замминистра тов. Трофимов. А с прошлым я – ого, меня голыми руками не возьмешь! Вся кладовка полным-полна моим прошлым, и если бы вдруг взять эту кладовку и распечатать… Нет, в самом деле смешно, если кто и нуждается в ней, то наш местный очаг культуры – макулатурная палатка, у которой всегда беснуется очередь ополоумевших от «Проклятых королей» собирателей культурных ценностей.

А было нам тогда по четырнадцать, потом пятнадцать. Война, трагедии сорок первого,