Рассеяние - Александр Михайлович Стесин

кажется, что выжал уже все, что можно и нельзя, наобум заглядываешь в другую базу данных — ту, в которой уж точно не должно быть ничего, связанного с предметом твоего исследования… И вдруг в течение трех минут разгадываешь загадку, над которой бился все это время: историю имени. Зовите меня Шерлок. Хотя, будем честными, в моем сыщицком методе никакой дедукции нет и в помине, а есть только чистое везение. Тем и дорого. Итак, вопрос: почему в списке ашкеназских фамилий «Витис» оказывается одной из самых редких? Ответ до обидного прост: потому что фамилия эта — не ашкеназская, а сефардская! Так вот оно в чем дело. Недаром мою маму, не сменившую девичьей фамилии, в Америке часто заочно принимают за латиноамериканку — присылают ей всякую рекламу на испанском, адресуясь к ней как к «сеньоре Витес».

Значит, сефард. Чем докажешь? Где

Но вернемся к именам. Если у ашкеназов фамилии начинают появляться только в конце восемнадцатого века, то историю сефардских фамилий можно проследить аж до Средневековья. В том числе, как выяснилось, и нашей. И вот я сижу на сайте уже не нью-йоркского, а лондонского еврейского архива, снова пытаясь восстановить историю семьи как звучание гомеровской речи. Первое упоминание фамилии Битес относится к восьмому веку: в одной из переписей, дошедших до нас из эпохи Идрисидов, числится раввин Шемайя Беташ из города Мекнеса. Трудно поверить в существование какой бы то ни было связи между мной и этим именем, вдруг всплывшим из глубины веков. Вспоминается, как в шестом классе мой лучший друг Саня Клемин объявил, что он — грек, потомок древнегреческого философа Клеомиана, одного из соратников Сократа. Детство знает много всего удивительного. Зрелость же только и знает, что сомневаться.

Клеомиан… Рабби Шемайя… Но современный[28]

Итак, я возвращаюсь в Марокко, где тринадцать веков назад жил раввин Беташ, мой возможный предок. Сам же я бывал здесь дважды, оба раза в 2010‑м. Тогда, как и сейчас, я летел не в Марокко, а через Марокко — в другие африканские страны, по медицинским делам. Но задерживался на несколько дней, чтобы посмотреть Касабланку, Фес, Марракеш, Раббат. До Мекнеса, одного из четырех имперских городов, так и не добрался. Может, еще доеду. И увижу: еврейский квартал в старом городе, где двухэтажные дома с эркерами и балконами нависли над столпотворением торговых рядов. С палаточного навеса свисает связка футбольных мячей в сетке. На стене — полуоборванная реклама женского салона красоты. Все пожелтевшее, слегка облупившееся, покрытое патиной. Увижу и голубые стены Шефшауэна, его бесконечно петляющие узкие проулки, лавки с молитвенными ковриками, четками, кувшинами и тажинами. Женщин в длинных цветистых платьях. Бородачей в просторных халатах. Молодежь в гопнических спортивных костюмах. Навьюченных ишаков. Зубчатые стены крепости на холме, вид на реку и сам город, похожий на диковинную резную шкатулку из лавки древностей. Окна с узорчатыми решетками. Все оттенки синего, мокрые и сухие, от бледно-голубого до флуоресцентно-синего, как марокканское небо в безоблачный день. Желтые и красные пасти почтовых ящиков. Подчеркнутость красок. Розовые и синие города. Волшебные фонари. Лампы Алладина. Туфли-скороходы. Фонтан

Во время перелета из Нью-Йорка в Касабланку, выполняемого авиакомпанией Royal Air Maroc, стюард, молодой марокканец, обращается ко мне по-арабски. Я виновато развожу руками, отвечаю: «I am sorry but I don’t speak Arabic»[29]. Но он мне не верит. Фыркает, сердито качает головой и уходит, чтобы через двадцать минут повторить все по новой. Снова заговаривает со мной по-арабски, а я по-английски отвечаю, что ничего не понимаю. «I know I look like I should speak Arabic, but I really don’t, I am being honest»[30]. Снова недоверчивое фырканье, качание головой. После третьей попытки он не выдерживает и, бросив на меня обиженный взгляд, произносит назидательным тоном: «Sir, you don’t have to be ashamed of your heritage»[31]. И тогда я иду на попятную: «You are right, my ancestors are from Morocco»[32].

* * *

Эпоха Идрисидов — золотой век марокканского еврейства, время процветания иешивот[33]

В следующий раз мы встречаем Витисов уже в Испании. 1473 год. Авраам Битес живет в Кастельоне-де-ла-Плана, одной из основных еврейских общин в окрестностях Валенсии. До[34]

В 1416 году арагонский престол наследует Альфонсо V по прозвищу Великодушный, сын Фердинанда I и Элеоноры Кастильской. Великодушие нового короля проявляется в том числе и в его отношении к евреям: он «разрешает» им беспрепятственно селиться в отведенном для них квартале между постоялым двором Каррер Майор и домом Томаса Феррера. Таким образом он претворяет в жизнь эдикт, изданный его отцом Фердинандом, об особом квартале, где евреи должны жить отдельно от христиан. Иными словами, создает еврейское гетто. Большая часть домов в гетто не принадлежала евреям, а сдавалась им внаем (тот же эдикт запрещал католическому населению сдавать евреям жилье за пределами означенного квартала). Еврейская община Кастельона-де-ла-Плана, хоть и оценила монаршее великодушие, вовсе не горела желанием переехать в гетто, и процесс переселения занял без малого тридцать пять лет. В 1451 году, когда гетто заселено, а остальная часть города, наконец, полностью очищена от евреев, начинаются жалобы. Прошения и ходатайства на имя алькальда Валенсии идут сплошным потоком. Обитатели гетто жалуются, что им не хватает кошерного мяса. Покупать животных очень дорого, а покупать трефное у католического мясника они не могут. Алькальд издает указ о беспошлинной продаже домашнего скота евреям для кошерного забоя в пределах гетто. Но тут уже недовольство выказывают католики: им претит этот странный ритуал, когда еврейский мясник рассекает яремную вену животного и выпускает всю кровь. Тем более отвратительно, когда это денно и нощно происходит у тебя под боком. Алькальд внимает их аргументу и возвращает пошлину. И снова поступает жалоба от евреев. Им не нравится распространившийся среди кастельонских католиков обычай ежегодно забрасывать еврейские дома камнями во время Страстной недели. Алькальд готов войти в положение и помочь евреям: за определенную плату он может прислать солдат, чтобы те всю неделю охраняли гетто. Правда, гарантировать, что его солдаты, будучи добропорядочными католиками, сами не поддадутся соблазну забросать христоубийц камнями, алькальд, к сожалению, не может.

В этом ворохе жалобных писем и всплывает в первый и последний раз имя Авраама Битеса. В 1473 году Битес подает жалобу на альгвасила, мешающего Битесу и его семье вести законные раскопки в поисках золота в окрестностях Кастелл-де-Монторнес и Беникассима. Алькальд отдает распоряжения: альгвасилу — не препятствовать раскопкам Битеса, а Битесу — не скрывать результаты раскопок