Большой пожар - Владимир Маркович Санин

суть дела. Она заключалась в том, что ему удалось создать обменную цепочку из четырех звеньев и если эту цепочку реализовать, то каждый из сыновей вместо двухкомнатной получит трехкомнатную квартиру – к всеобщей радости и ликованию. А раз все стороны на цепочку согласны, то остается лишь хором проскандировать «гип-гип-ура!».

– А квартиры-то хорошие? – поинтересовался я.

– Более чем! – заверил трухлявый. – Более чем! Дома кирпичные, кухни по восемь метров, комнаты изолированные, лифт, телефон – я лично такой удачи не припомню. – Он изобразил работу памяти и уверенно повторил: – Нет, не припомню.

– Ну тогда, – весело предложил я, – гип-гип…

– Ура! – подхватила троица.

– А вы, Елизавета Львовна, почему «ура» не кричите? – жизнерадостно спросил я.

– Мамуля согласна, – заторопился старшенький. – Ты ведь согласна, мамуля?

– Конечно, родной, раз так нужно… Тем более такой хороший вариант, – с живостью добавила она, – наконец-то у внуков будут отдельные комнаты. Да, это очень хорошо, очень…

Елизавета Львовна волновалась, на ее глазах выступили слезы, и черт бы меня разорвал, если это были слезы радости!

– Ну, раз хозяйка согласна, то дело в шляпе! – возвестил я. – Сварганили! Извините, гражданин, вы мне не представились, можно я буду по-дружески называть вас прохвостом?

Маклер негодующе подскочил на стуле.

– Дядя Гриша! – хором воскликнули сыночки.

– Гриша… – с упреком произнесла Елизавета Львовна. – Простите, Александр Александрович, Григорий Антонович бывает несколько эксцентричен.

– Это после контузии, Сан Саныч. – Я примирительно хихикнул. – Скверная штука – контузия, кровь вдруг начинает бунтовать, и происходит смешение понятий, вот иногда и обидишь очень хорошего и бескорыстного прохво… – извините великодушно! – человека вроде вас. Ведь вы бескорыстны, правда? Юрик! Игорь! Вам чертовски повезло, что вы встретили такого человека! Вы это понимаете? Однако вернемся к нашим баранам. Итак, Елизавета Львовна остается без квартиры. Так?

– Никоим образом! – воскликнул Юрик, протестующе поведя пальцем, будто призывая на помощь взирающие со стен свои и братика многочисленные фотографии.

– Как вы могли подумать, дядя Гриша, – укоризненно вымолвил Игорек.

– Мама будет жить у меня, – сказал Юрик.

– У меня, – возразил Игорек.

– Словом, у нас, – подытожил старшенький.

– Славные вы мои! – Я вытащил платок и приложил его к глазам. – Елизавета Львовна, у вас верные и преданные дети!

Дети склонили головы в знак согласия с этим выводом.

– Славные мои, – проникновенно повторил я, – в вас я всегда был уверен, вы – олицетворение сыновнего долга. Но вот что меня беспокоит: а если ваши супруги поднимут визг?

Славные и преданные дружно запротестовали.

– Гриша, – Елизавета Львовна гордо вскинула голову, – вы забыли, что у меня в Свердловске живет сестра.

– Забыл! – Я хлопнул себя рукой по лбу. – А ведь это решает дело! Когда они вас выгонят на улицу… прошу прощения, это не я, это контузия! Словом, все в порядке! Сан Саныч, где заявление Елизаветы Львовны, я должен посмотреть, правильно ли оно написано.

– Вот оно, но я сам посмотрел и не понимаю…

– И не поймешь, прохвост! – рявкнул я, вырывая у него из рук бумагу. – Ой-ой-ой, что я делаю! – (На пол полетели обрывки.) – Батюшки, что я натворил! А теперь – брысь!

– Квазиморда… – пробормотал прохвост. – Ах ты, Квазиморда! Милиция!

Последний вопль он изверг, будучи в воздухе. Я ухватил его за шиворот, подтащил к двери и, с удовлетворением прислушиваясь к треску лопающейся ткани, вышвырнул на лестницу:

– Прощай, друг, не поминай лихом!.. Елизавета Львовна, проследите, пожалуйста, не ушибся ли он.

– Гриша! – Елизавета Львовна топнула ногой. – Это уже слишком!

– А вдруг он сломал ножки? – Я с некоторым усилием выдворил ее на лестницу, захлопнул дверь и зубами засучил рукав на правой руке.

После того как балбесы убедились в моем физическом превосходстве – а за сорок лет дружбы они убеждались в этом не раз, – мы пришли к нижеследующему соглашению: а) на мамину квартиру они отныне не посягают; б) привозят маме мебель и книги по утвержденному мною списку; в) возвращают минимум тысячу рублей из двух, которые у нее выцыганили. Точка. В свою очередь, я обязуюсь: а) отныне без серьезного повода их не бить; б) не позорить на работе; в) не попадаться им на глаза, с тем, однако, чтобы и они мне не попадались. Точка. Вместо печати – легкие подзатыльники обоим.

Елизавета Львовна устала звонить и стучать в дверь.

– Что вы так долго там делали? – открывая, удивился я.

– Гриша, что вы натворили? – вбегая, воскликнула она. – Александр Александрович побежал жаловаться, вы оторвали ворот его пиджака!

– А нужно было голову, – с сожалением сказал я. – Ладно, пусть таскает, главное – что Юрик и Игорь вовремя его раскусили. Молодцы! Я рад, что у вас такие преданные дети.

– Я это всегда знала. – Елизавета Львовна пожала плечами. – Вы куда, Гриша?

– Извините, но очень спешу.

Я действительно спешил.

Алексей Фомич

А спешил я потому, что увидел из окна малопривлекательную картину: в сопровождении нашего участкового Лещенко к подъезду направлялся прохвост. На ходу он что-то декламировал, размахивая, как вымпелом, оторванным воротом, а Лещенко сурово и радостно кивал: сурово – это понятно, а радостно – потому, что давно мечтал меня за что-нибудь привлечь. Почему? А потому, что я не раз уличал его в плохом зрении: при виде воинственно настроенных пьянчуг он, слабо щуря глаза, проходил стороной, зато с превеликим рвением отчитывал старушек, торгующих укропом и грибами на ниточках. Вообще-то, мне было на Лещенко плевать, поскольку блат, как говорили в довоенное время, сильнее Совнаркома, а начальником нашего отделения милиции был майор Варюшкин («Костя-капитан», старый школьный кореш), но как минимум час-полтора участковый тянул бы из меня жилы, провоцируя оскорбление личности при исполнении. Я поступил как опытный конспиратор из кино: нащупал в кармане Птичкины ключи, спустился на этаж ниже и проскользнул в ее квартиру в тот момент, когда дверь в подъезде хлопнула и послышался скулеж прохвоста, прерываемый лязгающим голосом Лещенко: «Расскажете при свидетелях, будем составлять протокол».

Весьма довольный собой, я покормил рыбок и канарейку, напился чаю, уселся в кресло, достал из кармана свежую газету и спокойно ее прочитал. Перестройка, гласность, критика, ракеты – все как обычно, никаких сенсаций. Ха, как обычно! А попалась бы в руки такая газета года три-четыре назад! Глазам бы своим не поверил. Что ни говори, а молодцы ребята наверху, встряхнули страну, прочищают забитые склерозом сосуды. Как кому, а лично мне это очень по душе, приятно читать, как с десятилетиями неприкасаемых набобов летит пух.

На металлический стук снизу я отогнул угол занавески: прохвост, сквернословя, усаживался в машину Юрика, а Лещенко журавлиными шагами направлялся к булочной, откуда уже разбегались старушки.