Владимир Березин - Последний мамонт

После этого он вышел к побережью и убил чукчу с нартами. Скирюк не хотел его убивать, чукча даже согласился везти Скирюка-геолога, куда он скажет, да потом вдруг засомневался.

И Скирюк теперь двигался на нартах в Америку. Правил он плохо, часто разнимал собак. Но потом приноровился. Одна беда — пользовался он геологическим компасом, а не звёздами. Определять направление по звёздам он не умел, и слово «секстан» он счёл бы обычной похабной шуткой.

Оттого забирал Скирюк к северу, понемногу отдаляясь не только от СССР, но и от берега Аляски.

Сам не зная того, он двигался к полюсу, будто Роберт Пири, но тот хотя бы знал разницу между Северным полюсом и магнитным.

На аэродроме часто садились военные самолёты с южного побережья Чукотки.

Там после войны с Японией стояла в бухте Провидения целая армия.

Армия генерала Олешева врылась в сопки, ощетинилась стволами пушек и попрятала в ложбинах танки. Армия ждала приказа на восток и жила неуютно, хоть и сытно.

Лётчики рассказывали Еськову, как в первую зиму уголь не успели довезти до частей и дороги вмиг замело. Тогда дивизии встали цепочкой и передавали уголь в вещмешках — как вёдра на пожаре.

За пять лет армия вросла в чукотскую землю, и аэродром, на котором раньше садились лендлизовские самолёты, был забит МиГами. Прилетели туда и Ла-11. Истребители Лавочкина уже повоевали в Китае и Корее, а теперь в особой модификации появились здесь. Самолёты стояли особняком, а потом снялись и, как стая птиц-переростков, ушли на север — говорили, что пилотов готовят к посадкам на полярные льдины у Северного полюса.

Летчик пил и признавался в любви к Северу. Он говорил, как прекрасен южный берег в начале лета, когда зацветёт Иван-чай и между его цветами золотой корень и когда горит красным скорая осень и вся тундра лежит перед ним, а самолёт закладывает вираж над аэродромом и…

Но тут лётчик заплакал и уронил голову.

— Ненавижу, — завыл он. — Ненавижу… Скорей бы домой.

— Вот приедет Малиновский, Малиновский вас рассудит, — сказал кто-то из-за спины.

— Родион Яковлевич — голова, — согласился лётчик.

Он поспал на сложенных руках минут пять, а потом очнулся и снова принялся жаловаться.

Лётчик жаловался на то, что жизнь угрюма и в бухте Провидения нет женщин.

До Еськова и раньше доходили слухи о непорядке на юге. Там женщины боялись солдат и старались не появляться на улице поодиночке.

Время от времени комендантский взвод кого-то расстреливал, но физиология была непобедима.

Еськов слушал это без удивления — если скоро грянет война, то ли ещё будет.

Через какое-то время откуда-то из-под Москвы прилетели бомбардировщики. Они шли по трассе Салехард — Норильск — Хатанга — Тикси — Певек. Лётчиков потом техники вытаскивали из машин на руках — так труден был перелёт.

Было видно, что они работают по им самим, может, неведомому во всех подробностях большому плану.

Григорьев сначала прятался, увидев эти самолёты. Ему было неприятно думать о том, что кто-то из его прежней, удачливой и орденоносной жизни может его узнать. И не то что давний знакомец задаст какой-нибудь неприятный вопрос, нет, неприятно было даже представить, как он посмотрит на тебя — молча и с сожалением.

Но потом он встретил кого-то из старых знакомых и перестал бояться. Всё вышло куда лучше, на его новое положение никто не обращал внимания.

А лётчики крутились над Арктикой, искали площадки, вели съемку и попутно закрыли несколько мифических островов.

Однажды по весне лётчики провели учения, бомбили какие-то муляжи, да так сноровисто, что условный противник не успел даже поднять перехватчики в воздух.

После всё надолго затихло.

Зато вскоре на аэродроме сел транспортный самолёт с истребителем сопровождения.

И вот с этого момента жизнь Григорьева пошла по-другому. Никаких предчувствий у Григорьева не было, хотя он обратил внимание и на сытых солдат, что разгружали какие-то ящики, и на странную парочку начальников — грузного майора и старика в полушубке без погон, но явно бывшего в чинах.

Через несколько дней Григорьева вызвали в Особый отдел и задали несколько формальных вопросов. Потом его пригласили в другую комнату, и он понял, что его прошлое снова вернулось к нему.

Речь шла о давней истории 1942 года, когда он пытался топить немецкий рейдер, но дело было не только в немцах.

Что-то другое интересовало этих людей, и Григорьев был им нужен. А он знал: единственный способ выстроить свою жизнь правильно — это быть нужным.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Спирт и виноградное вино, восемь транспортов и танкер, возвращение на Север и верность избранным ценностям старшего лейтенанта Коколия

Русские всегда отчаянны, и, наводя орудия, мы всегда должны помнить, что пока они не уничтожены, от них всегда можно ждать неприятностей. Они отчаянны, вот в чём дело.

Карское море, август 1942

73°29′21″ с. ш. 80°14′42″ в. д.

Номер этому году был тысяча девятьсот сорок второй, и год этот был страшен.

Мир опять завис на краю, немцы были на Волге, а над Ленинградом шелестели, чтобы окончить траекторию разрывом, восьмисоткилограммовые снаряды врага.

В тот август батальон Еськова дрался на Ладоге, где рвалась к Дороге жизни финско-итальянская флотилия. Итальянские катера совершили долгий путь через пол-Европы, и теперь Еськов смотрел на них, превратившихся в далёкие точки на горизонте, в трофейный бинокль.

В этот момент в двух с половиной тысячах километров к северу от Еськова старший лейтенант Коколия задыхался в тесном кителе. Китель был старый, хорошо подлатанный, но Коколия начал носить его задолго до войны и даже задолго до того, как стал из просто лейтенанта старшим и, будто медведь, залез в эту северную нору.

Утро было тяжёлым, впрочем, оно не было утром — старшего лейтенанта окружал вечный день, долгий свет полярного лета.

Он старался не открывать лишний раз рот — внутри старшего лейтенанта Коколия усваивался технический спирт. Сложные сахара расщеплялись медленно, вызывая горечь на языке. Выпито было немного, совсем чуть — но Коколия ненавидел разведённый спирт.

Сок перебродившего винограда, радость его, Коколия, родины, был редкостью среди снега и льда. Любое вино было редкостью на Русском Севере. Поэтому полночи Коколия пил спирт с торпедоносцами — эти люди всегда казались ему странноватыми.

Впрочем, мало кто представлял себе, что находится в голове у человека, который летит, задевая волны крыльями. Трижды приходили к нему лётчики, и трижды Коколия знакомился со всеми гостями, потому что никто из прежних не приходил. Капитан, который явился с двумя сослуживцами к нему на ледокольный пароход с подходящим названием «Лёд», был явно человек непростой судьбы. Чины Григорьева были невелики, но всё же два старых, ещё довоенных ордена были прикручены к кителю. Капитан Григорьев был красив так, как бывают красивы сорокалетние мужчины с прошлым, красив чёрной формой морской авиации, но что-то было тревожное в умолчаниях и паузах его разговора. Капитан немыслимым способом получил отпуск по ранению, во время этого отпуска искал свою жену в Ленинграде и увидел в осаждённом городе что-то такое, что теперь заставляло дергаться его щёку.