Рассеяние - Александр Михайлович Стесин

еще не заболевший Испанией («откуда у хлопца испанская грусть?»), устроил у себя во дворе ослепительное и оглушительное зрелище под названием домашний кинотеатр. Как помощник знахаря Аврамеле по прозвищу Ида-Ица (ходячая эпиграмма Марциала: гробовщик и лекарь в одном лице) будил всех к утренней молитве на Рош ха-Шана. Как на Йом-кипур мать держала над головами детей квохчущую курицу и шептала: «Вот Азазель, Господи, отпусти нам грехи». Как хасиды пускались в пляс на праздник Симхат Тора, как под шум хлопушек и погремушек не отличали Амана от Мордехая на праздник Пурим, как пекли халу к шаббату, как тетя Роза, бабушка Идис и старшая сестра Маня готовили пасхальный пир на весь мир. Как глашатай Шмайя шел по улицам, и все открывали двери, чтобы услышать новости: гастроли театральной труппы из Бухареста, лекция заезжей знаменитости, выборы нового габбая[25] или строительство новой бани, причем глашатай часто путал известия, коверкал незнакомые слова и фамилии, так что сводка новостей невольно превращалась в юмореску: гастроли театра в новой бане, заезжая знаменитость прочтет «лекацию» про габбая. Как прыгали через лужи по дороге в Тырнову, как катались на санках с горки около станции Гиздита. Как, выходя из дому, привязывали к лодыжкам обувь, чтобы не потерять ее в непролазной грязи. Как Авраам Шпильберг, патриарх семейства Шпильбергов, о чьей сердечной недостаточности знала вся Бричева, умирал не реже, чем раз в месяц. Как праздновали помолвку дочери старосты Тендлера с Моней Крамером, и как несколько месяцев спустя гордонец Моня утонул в реке Прут во время ахшары[26].

Мельница Витисов-Шпильбергов возвышалась над излучиной речки Риут в конце Верхней улицы. В длинных лопастях мельницы гнездились голуби, все было покрыто ровным слоем голубиного помета. Любимой детской забавой было взобраться на ротор и обстреливать голубей комьями грязи. Детей у Дины и Леви было трое: Маня, Ицхак и Герш. Последний был еще слишком мал, чтобы участвовать в артобстреле. Это было в конце 1920‑х годов, а в конце 1930‑х, незадолго до недолговечного присоединения Бессарабии к СССР, в семье появился и четвертый ребенок. Моя мама никогда не знала его имени. Мне же, с головой нырнувшему в архивные штудии, удалось выяснить: его звали Айзик Изика. Странно, ведь Айзик и Ицхак — это одно и то же. Неужели моего деда и его младшего брата назвали одним именем? Но, как объяснил раввин, с которым я некоторое время изучал Тору, у восточноевропейских евреев Ицхак и Айзик нередко считались разными именами (вроде Ивана и Яна?), так что ситуация, где одного брата зовут Ицхак, а другого — Айзик, вполне возможна. В этих именах путаешься еще и из‑за еврейской традиции называть детей в честь умерших предков. Сыновей Леви звали Ицхак, Герш и Айзик, а его старшего брата — Моше. Но Моше звали также и прадеда Леви, а деда — Айзик Герш. Не эта ли еврейская путаница повторяющихся имен вдохновила Габриэля Гарсия Маркеса, в чьем знаменитом романе всех мужчин в роду Буэндиа звали Аурелиано или Хосе Аркадио? Но Витисы — не Буэндиа и не Будденброки. Никакого постепенного упадка, угасания и вырождения, никаких Аурелиано с хвостом — об этом позаботилась история ХX века.

В июне 1940‑го в Бессарабию пришла советская власть — электрификация и коллективизация, отмена частной собственности, национализация земли и всех имеющихся на ней предприятий. Лавки Трахтенбройта, Клоцмана и Лернермана объединили в сельпо, а самих лавочников отправили на перевоспитание в Сибирь — вместе с бывшим командиром ополчения Лейбеле Тендлером, со старым упрямцем Аароном Цинманом, отказавшимся ехать с детьми в Перу в 1937‑м, и другими раскулаченными. В освободившемся доме Цинмана устроили культпросвет-школу и место для партсобраний. Из соседней Кайтановки прислали парторга. Еврейскую школу «Тарбут» закрыли. Книги на иврите сожгли до единой, усмотрев в них атрибуты религиозного культа, а все книги на идише забрали в сельскую библиотеку — вместе с книгами на русском и на румынском. Ремесленников объединили в кооперативы; их кустарную продукцию, которая отныне считалась частью народного хозяйства, переправляли через Днестр. Молодых людей, для которых в Бричеве не нашлось работы, отправляли в Донбасс, а оттуда — кого на Урал, кого на Кавказ. Маня Витис, старшая сестра дедушки Исаака, вместе с мужем и дочерью попала в Грозный, а дедушкин младший брат Герш (отныне — Гриша) — в Свердловскую область. Сам же дедушка к тому моменту успел закончить гимназию и учился на первом курсе инженерного института. Из младшего поколения Витисов в Бричеве оставались маленький Айзик Изика и дедушкина двоюродная сестра Поля, единственная дочь дяди Моше и тети Рахили.

Прадед Леви, быстро сориентировавшись в ситуации, подарил свою мельницу советской власти и таким образом спас семью от раскулачивания. Но через полгода Бессарабия снова отошла к Румынии, где правил теперь кондукэтор[27] Йон Антонеску, и щедрый подарок прадеда уже не мог никому помочь. Если за что и винил он, Лев Яковлевич Витис, советскую власть, так это за то, что, отступая из Бессарабии, Красная армия не взяла с собой ни одного бричевского еврея, даже членов коммунистической партии.

Представители новой власти пришли из поселка Баравой — отряд румынских солдат в новых формах и начищенных до блеска сапогах, на которые тут же налипли комья бричевской грязи. Их встречали хлебом-солью — так же как и всех, кто приходил до них. Но эти пришельцы повели себя не так, как их предшественники. Тарелку с угощением выбили из рук старосты Шломо Гольденберга, а самого старосту сшибли с ног и несколько раз пнули сапогом. Затем последовал приказ: всем сидеть по домам, на улицу не высовываться, ждать дальнейших распоряжений.

На следующий день в центре городка поставили пулемет. Было объявлено: все, у кого есть огнестрельное оружие, обязаны незамедлительно его сдать. Неповиновение карается расстрелом. Через несколько дней солдаты прочесали все местечко, но оружия так и не нашли: с тех пор, как арсенал двадцать лет назад утопили в Риуте, другого у бричевцев не было. Удостоверившись, что жители безоружны, представители новой власти убрали пулемет и сами на время исчезли. Зато появилась банда погромщиков — предположительно, из какой-то близлежащей деревни. Теперь, когда у бричевцев больше не было ни боеприпасов, ни отряда обороны, погромщикам не составило труда войти в городок и в течение трех дней крушить все, что попадалось им под руку. На излете третьего дня снова появились солдаты и приказали прекратить погром. Старосту и членов сельсовета, которых погромщики, повязав, держали в подвале одного из домов, теперь отпустили. Очевидно, все