Джон Кракауэр - В разреженном воздухе

Ознакомительный фрагмент

3 апреля, после дня акклиматизации в Намче, мы возобновили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут пути от деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватило дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокие складки в каменном ложе, показалась извилистая лента Дудх-Коси, отблескивающей серебром из затененного ущелья. Над долиной, уносясь ввысь на три тысячи метров, маячило, словно привидение, огромное, освещенное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая за Нупцзе. И плоские ленты конденсата свисали с его вершины, словно застывший дым.

Я глазел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь понять, с чем можно сравнить пребывание на его очищенной штормовыми ветрами макушке. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения для этой задачи. Вершина казалась такой холодной, такой высокой, такой недосягаемой. Пожалуй, я точно так же чувствовал бы себя в экспедиции на Луну. Когда я повернулся, чтобы продолжить подъем по тропе, мои эмоции колебались между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.

После полудня я прибыл в Тхъянгбоче[14], главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.

Шерп по имени Чхонгба, ироничный, вдумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче — главным ламой всего Непала, пояснил Чхонгба. «Очень святой человек, — говорил он. — Как раз вчера у него закончился долгий период медитации молчания — за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент». Мы с Дугом и Лу дали Чхонгбе по сто рупий (Примерно по два доллара) для покупки церемониальных ката — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, — затем сняли башмаки, и Чхонгба завел нас в маленькую выстуженную келью позади главного храма.

На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета «бургунди», восседал, скрестив ноги, низенький, полный мужчина с блестящей макушкой. Он казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов и дал нам знак подойти. Затем ринпоче благословил всех нас по очереди, обернув наши шеи теми шарфами (ката), что были нами куплены. После этого он блаженно улыбнулся и предложил нам чаю. «Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста[15], — инструктировал меня Чхонгба торжественным голосом. — Это задобрит Бога и отведет от вас беду».

Не зная, как себя вести в присутствии столь божественного человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, я приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я отхлебывал сладкий чай и беспокойно ерзал, его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, достал оттуда большую, изящно украшенную книгу и вручил ее мне. Я вытер свои грязные руки и с замирающим сердцем открыл ее. Это был фотоальбом. Как оказалось, ринпоче недавно впервые побывал в Америке, и в альбоме были фотографии, сделанные во время его путешествия: его Святейшество в Вашингтоне — на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики; его Святейшество в Калифорнии — на пирсе залива Санта-Моника. Широко улыбаясь, он с волнением показал нам две самые любимые свои фотографии во всем альбоме: на первой — его Святейшество с Ричардом Гиром, а на второй — со Стивеном Сигалом.

Первые шесть дней перехода прошли в ослеплении неземной красотой. Тропа вела нас мимо полян, заросших можжевельником, карликовыми березами, голубыми елями и рододендронами, мимо громыхающих водопадов, мимо чарующих садов камней и журчащих потоков. Навевая воспоминания о полете валькирий, линия горизонта щетинилась вершинами, о которых я читал в детстве. Большинство моих вещей тащили яки и носильщики, поэтому в рюкзаке оставались только куртка, пара плиток шоколада, фотоаппарат и еще кое-какие мелочи. Не обремененный тяжелым грузом, никуда не торопясь, просто получая удовольствие от прогулки по экзотической стране, я шел, словно в трансе, но эйфория редко длилась долго. В какой-то момент я вспоминал, куда я иду, и тень Эвереста проносилась в моем сознании, моментально возвращая меня к действительности.

Каждый из нас шел в своем темпе, останавливаясь, чтобы отдохнуть в придорожных чайных и поболтать с прохожими. Я часто оказывался в компании Дуга Хансена, почтового служащего, и Энди Харриса, младшего проводника в команде Роба Холла. Энди, которого Роб Холл и все его новозеландские друзья звали Гарольд, был большим, крепким парнем, обладавшим сложением защитника НФЛ и притягательной внешностью мужчины из ролика с рекламой сигарет. Во время новозеландской зимы он работал проводником у лыжников, обеспечивая им доставку вертолетом. Летом он выполнял работы для ученых, проводивших геологические исследования в Антарктике, или сопровождал альпинистов в новозеландских Южных Альпах.

Пока мы поднимались по тропе, Энди с тоской говорил о женщине, с которой он жил; она была врачом, и звали ее Фиона Макферсон. Когда мы присели отдохнуть на камень, он достал из рюкзака фотографию и показал мне. Фиона была высокой блондинкой со спортивной фигурой. Энди рассказывал, что они с Фионой уже наполовину построили дом в горах за Квинстауном. Увлеченно повествуя о нехитрых радостях распиловки бревен и забивания гвоздей, Энди признавался, что, когда Роб впервые предложил ему эту работу на Эвересте, он засомневался, принимать ли предложение: «Вообще-то трудно было оставить Фай и дом. Мы ведь тогда как раз покрыли крышу, понимаешь? Но как можно отказаться от шанса подняться на Эверест? Тем более когда есть возможность поработать бок о бок с таким человеком, как Роб Холл».

Хотя Энди еще никогда не бывал на Эвересте, он не был чужим в Гималаях. В 1985 году он поднимался на сложную гору под названием Чебуцзе (6683 метра) в тридцати милях к западу от Эвереста. А осенью 1994 года, помогая Фионе в организации медицинской клиники, провел четыре месяца в Фериче — унылой, терзаемой ветрами деревушке, расположенной на высоте 4270 метров над уровнем моря, в которой мы останавливались на ночевку 4 и 5 апреля.

Клиника была основана Гималайской спасательной ассоциацией (ГСА) преимущественно для лечения горной болезни (хотя она также предоставляет бесплатную медицинскую помощь местным шерпам) и для информирования туристов о коварных последствиях подъема в горы на слишком большую высоту и в слишком быстром темпе. На момент нашего визита штат четырехкомнатной клиники состоял из французского терапевта Сесили Бувре, пары молодых американских врачей Ларри Силвера и Джима Литча и энергичного юрисконсульта по охране окружающей среды Лауры Займер, также американки, которая помогала Литчу.