Константин Бадигин - Три зимовки во льдах Арктики

И мы на несколько дней превратились в литераторов, - как и раньше, десятки газет просили прислать корреспонденции.

Выкроить время для статей было крайне трудно; писать приходилось урывками, а промежутках между вахтами, научными наблюдениями и чтением лекций в школах. Поэтому я решил ограничиться посылкой одной большой статьи в «Правду», над которой работал семь дней. Остальные члены экипажа писали корреспонденции для других газет, - начиная от «Известий» и кончая крохотной газеткой ленинградских пионеров «Ленинские искры», аккуратным «деткором» которой был Андрей Георгиевич.

Статья для «Правды» в последний раз переписана от руки и сдана радистам. Но не долее как через полчаса ко мне явился улыбающийся Александр Александрович Полянский сразу с тремя радиограммами. Одна из них звучала, как приказ:

«Срочно высылайте статью „Два года дрейфа“ в газету „Московский большевике“. Папанин».

Вторая была написана более пространно:

«„Седов“ приписан к Мурманскому порту. Выбирать в местные Советы вы будете вместе с мурманцами. Просим рассказать избирателям об итогах двухлетней работы через свою областную газету - „Полярный большевик“. Обком ВКП(б)».

Третья телеграмма была из ТДСС, - тоже нужна статья...

Ни на одну из этих радиограмм нельзя было ответить отказом. Между тем в моем распоряжении оставались всего сутки. Как же поступить? Пришлось объявить небольшой «литературный аврал»: я призвал на помощь Андрея Георгиевича Виктора Харлампиевича, и мы втроем в поте лица в течение одной ночи составили три статьи.

С утра 23 октября в честь второй годовщины дрейфа было произведено очередное измерение глубины, взята проба грунта со дна океана, взята гидрологическая станция №,36 и гравитационный пункт № 47. Потом все разошлись по каютам - привести себя в порядок к предпраздничному вечеру.

Только радисты в эти часы работали с удвоенной нагрузкой: с утра на «Седова» сыпался дождь приветственных радиограмм. Вначале я оглашал их за завтраком, обедом и ужином, но потом пришлось попросту складывать приветствия стопой: прочесть их все вслух не было никакой возможности.

Приветственные телеграммы приходили из самых различных, порою совершенно неожиданных адресов. Нас поздравляли коллективы зимовщиков, наши родные и знакомые, комсомольцы Московского института иностранных языков и работники стенгазет автозавода имени Сталина, горняки Шпицбергена и работники Слуцкой магнитной обсерватории, коллектив чукотского авиаотряда и даже Центральное управление всероссийского общества глухонемых.

Наконец в 18 часов мы собрались на общее собрание. После моего доклада о пройденном нами за эти годы пути выступили с небольшими речами Трофимов и Буйницкий. Собрание продолжалось около двух часов. Затем мы уселись за празднично убранный стол.

24 октября был выходной день. С утра все отдыхали. На корабле царила необычная тишина. Бодрствовали только я и Бекасов: я с двух часов ночи нес вахту, заменив Андрея Георгиевича, который сильно устал накануне, а Бекасов дежурил в радиорубке.

Было темно. Густая мгла застилала звезды, и реденький, скупой снежок медленно-медленно оседал на корабль, покрывая снасти и надстройки. В 7 часов утра я, как обычно, подошел к метеобудке, записал показания приборов и спустился в кают-компанию, где стоял анероид, чтобы закончить составление сводки о погоде и передать ее радисту.

Привычная работа подвигалась быстро, не требуя особого напряжения. После бессонной ночи немного клонило ко сну. Над кораблем колыхались праздничные флаги, и на палубе царила непривычная тишина. Складывалось какое-то особое, немного меланхолическое настроение. Вот и еще год прошел, начался третий; скоро ли наступит время, когда мы заживем иначе?..

И вдруг послышались торопливые шаги. Я отложил карандаш и прислушался. Мы хорошо изучили голоса, жесты, походку друг друга, - можно было безошибочно угадать, что идет Бекасов, принявший по радио какую-то очень важную и притом радостную весть.

Так и есть! Бекасов вбежал в кают-компанию с листком бумаги в протянутой руке и громко сказал:

- Приветствие от товарищей Сталина и Молотова! Только что... Через станцию мыс Желания...

Я вскочил, из-за стола, забыв о метеосводке. От товарищей Сталина и Молотова! Вторая телеграмма! Мы знали, что Москва внимательно следит за нами. Знали, как наше правительство и Центральный Комитет партии заботятся о каждом человеке, выполняющем любое, пусть даже самое скромное, поручение. Когда мы получили год назад приветствие товарищей Сталина и Молотова, оно было воспринято всеми нами, как высшее выражение всенародного доверия и заботы об экипаже «Седова». О большем мы не смели и мечтать.

И вот... Прошел год, и мы снова получаем телеграмму от товарищей Сталина и Молотова.

Вверху телеграфного бланка было написано:

«Из Москвы. 240-52-24-0020. Вручить немедленно...»

Глаза невольно задержались на служебных пометках: телеграмма передана на телеграф в первом часу ночи! Поздней ночью, среди неотложных государственных дел руководители партии и правительства нашли время, чтобы еще раз ободрить и поддержать наш коллектив.

Я читал дальше:

«Ледокол „Седов“.

Капитану Бадигину, Помполиту Трофимову.

Во вторую годовщину дрейфа шлем всему экипажу „Седова“ большевистский привет. Желаем вам здоровья, победоносного преодоления всех невзгод, возвращения на родину закаленными борьбой с трудностями Арктики.

Жмем, ваши руки, товарищи!

По поручению ЦК ВКП(б) и СНК СССР

И. Сталин. В. Молотов».

Несколько раз перечитал эти теплые, проникнутые отеческой заботой строки. Бекасов, топчась на месте, тоже несколько раз заглядывал в записанную им самим радиограмму, словно не веря, что именно ему выпала честь принять столь важный документ. Улыбаясь, он повторял:

- Пишу, а карандаш дрожит. Пишу и опасаюсь, как бы такую букву не спутать. Минут пять принимал...

Наконец мы немного успокоились. Я наскоро дописал метеосводку, отдал ее Бекасову и отправился будить Трофимова.

- Дмитрий Григорьевич! Нам телеграмма... От Сталина и Молотова...

Трофимов вскочил с постели:

- Где? Где?..

- Вот. Прочтите. Нет, лучше я вам прочту...

Разбудили всех и снова, как год назад, началось всеобщее ликование.

Я, Трофимов, Буйницкий и Ефремов уселись писать проект ответа на приветственную телеграмму. Писали на этот раз долго, стараясь отобрать самые лучшие, самые горячие слова. Но все написанное казалось бледнее того, что было в сердце. Наконец, отложив в сторону несколько вариантов, мы приняли следующий текст: