Николай Максимов - Поиски счастья

Он наливает виски, пьет, машинально выглядывает в окно, трет лоб.

— Блестящая идея! — вдруг громко восклицает он, хватая сигару, спички. — Мистер Гырголь останется моим поставщиком… Да, да, останется! — Мартин вскакивает из-за стола.

«Акции? Зачем акции? Что они дадут тебе, Мартин? Доллар за доллар? Не пойдет! Я буду делать за доллар десять! Через год я миллионер. Через десять…» Он снова уселся за стол, придвинул к себе счеты.

«Шхуна — пятьдесят тысяч. Товары — пятьдесят тысяч. Капитан — я сам!..»

Спать этой ночью он не ложился. Лишь к утру немного задремал, но отекли руки, и он быстро очнулся, вызвал к себе чукчу Тенеуге.

Мужчина средних лет в поношенной одежде с любопытством рассматривал комнатку Джона-американа. Ведь здесь, кроме женщин и Гырголя, никто из чукчей не бывал. Они только в окно рассматривали ее, когда купец торговал в складе. И вдруг его позвали сюда!

— Ты хороший человек, Тенеуге, — начал янки.

— Ко-о, — осторожно отозвался тот.

— И я хочу быть твоим приятелем.

Бедный охотник насторожился.

— Садись.

Широко и неумело расставив ноги, Тенеуге сел, выпил огненной воды, улыбнулся.

— У тебя, Тенеуге, есть большая байдара, но у тебя нет винчестера. Это верно?

Чукча огорченно покачал головой: да, это так.

— Мне «ужно отвезти товары на Вельму-реку, к Гырголю. Тому, кто их отвезет, я дам винчестер и патроны.

Тенеуге широко улыбнулся.

— Ты скажешь Гырголю, что его друг Джонсон отдает ему эти товары под пушнину будущего года. Я приплыву за ней на своей шхуне.

Тенеуге, конечно, согласился так легко приобрести винчестер, и тут же они отправились на склад. А к вечеру до бортов загрузили байдару товарами для Гырголя. На складе остались только заготовки и пушнина, приготовленные для вывоза в Штаты.

Чукчи мрачно смотрели на эти приготовления.

— Вот тебе и винчестер за двух песцов!

— Однако, Джон обманул таньга. Сказал — буду так торговать, а теперь все товары отправил Гырголю.

— Джон — «сильный товарами человек», он все может сделать.

— Джон говорит: совсем брошу вас. Живите, как хотите.

— Пусть уходит. Не надо его. Плохой человек. Обманщик. К тому же женолюбивый.

— Где товары тогда возьмем?

— Таньг Ван-Лукьян сказал — другие люди привезут товары.

— 1 Но когда это будет? И верно ли это?

— Разве ты не знаешь, что Ван-Лукьян — правдивый человек? Даже ребенок знает об этом!

— Новый закон жизни будет, сказал Ван-Лукьян. Бедняки станут лучше жить.

До самого вечера вспоминали чукчи все, о чем говорил им Ван-Лукьян.

…Прошла неделя. Тенеуге еще не вернулся, да Джонсон его так скоро и не ждал. Он списал по книгам товары, отправленные Гырголю, перенес в склад из личного хранилища в конце села тюк пушнины и теперь ждал лишь своего бывшего хозяина, а ныне компаньона, чтобы отплыть в Америку. Свою личную пушнину, утаенную от товарища по торговле, он хотел оставить здесь до будущего года, если не успеет ее продать на другую шхуну до прихода «Морского волка».

Однако раньше чернобородого к поселению подошла шхуна Эриксона. Олаф Эриксон постоянно торговал в Славянске, но не забывал и всего побережья, и Джонсон, обманывая компаньона, делал с ним свой личный бизнес почти каждую навигацию. Мартин и Олаф всегда теперь встречались, как старые друзья.

Несмотря на свои сорок восемь лет, Эриксон выглядел браво. Рослый, плечистый, сильный, он казался особенно цветущим рядом со щуплым, обрюзгшим и лысым Джонсоном, хотя тот и был моложе его на целых пять лет.

Как и всегда, друзья на всю ночь засели за столом в комнате Мартина, и хозяин поведал о «красном большевике», о предстоящем выезде, о своих планах — обзавестись шхуной и заняться контрабандной торговлей.

Олаф молчал.

Он о чем-то думал.

— Ты знаешь, Олаф, что-то мне страшно плыть с чернобородым. Думаю, подозревает он, что все эти годы я надувал его. Ведь только тебе продал на сотню тысяч. — Мартин уселся поудобнее. — Он всегда как-то странно смотрит на меня. Ты ведь знаешь, что я и раньше избегал подниматься к нему на борт, а если и случалось, то вот это, — он похлопал себя по заднему карману, — всегда держал наготове.

Эриксон наполнил стопку, выпил. Какие-то еще не совсем ясные, но заманчивые мысли зашевелились в его мозгу.

— Он подойдет за пушниной со дня на день, — продолжал Мартин.

Олаф раздумывал о том, что торговать, как видно, придется со значительными трудностями, раз большевики добрались сюда; его раздражало, что вместо поставщика Мартин намерен стать его дополнительным конкурентом. Боязнь Джонсона плыть со своим компаньоном наталкивала Эриксона на смелые мысли.

— Как ты думаешь, Олаф, если он догадывается, то не окажется ли наше с ним совместное плавание удобным для него случаем, чтобы рассчитаться со мной?

— Я сам боюсь его, Мартин. Глаза, бородища, весь его вид не внушают доверия. Ты прав. Он ведь вооружил пушкой «Морского волка» — ты знаешь? — Олаф помолчал. — Что ж, плыви со мной.

— Я никогда не сомневался в тебе, Олаф, но меня связывает его пушнина.

Эриксон снова умолк и снова надолго. В комнате было сизо от дыма. От нехватки кислорода лампа под потолком помигивала, За окном стоял полярный полумрак.

— Есть план, Мартин, — неожиданно заговорил Олаф, когда его друг уже было задремал, склонив голову на стол между бутылками, тарелками, банками.

— План? Какой план? — оживился Джонсон.

— Сколько ты припас «хвостов» для чернобородого?

— Три тысячи, а что?

— Они стоят денег… — задумчиво, как бы сам себе, заметил Эриксон.

Хозяин зажег потухшую сигару, поднял редкие брови.

— Ты оставишь письмо, что пушнину забрали большевики…

Джонсон встал.

— Это оригинально, — еще неуверенно откликнулся он. — А если он встретит меня в Штатах?

— Ты повторишь ему то же самое, — усмехнулся Эриксон. — А впрочем, давай-ка спать, — и он аппетитно потянулся.

— Что? Спать? А куда же пушнину? Тебе?

— Пополам, — зевая, пояснил Олаф, всем своим видом показывая, что его совсем не интересует это дело, и он знает, что Мартин на такой вариант все равно не пойдет.

Теперь смолк Джонсон. Он шагал поперек комнаты — три шага туда, три обратно. За ним тянулись слои табачного дыма. Мысль Олафа поразила его своей простотой и такими заманчивыми возможностями. Но было немного страшно. Было жалко отдать Эриксону полторы тысячи «хвостов». Однако так приятно напакостить чернобородому и большевику! Пусть-ка попробует чернобородый потребовать несуществующую пушнину у Камчатского губревкома!