Том Стоун - Греция. Лето на острове Патмос

Я вгляделся в мутные окна из оргстекла.

Внутри занималась уборкой дочь Теологоса Феодора. Она открыла дверь и выглянула наружу, жестом пригласив меня зайти. Я спросил, где ее отец. Выяснилось, что он уплыл на лодке с ее братьями в порт.

С кухни донесся женский голос, обладательница которого желала мне доброго утра:

— Калимера!

Из кухни, вытирая руки о передник, вышла жена Теологоса Елена, невысокая жилистая женщина около тридцати лет, с блестящими карими глазами и роскошной шевелюрой цвета воронова крыла. Она встала в дверном проеме, ведущем на кухню. По ее позе сразу было видно, что за ее спиной начинается ее вотчина, где она безраздельно царствует.

Представившись, я поделился с Феодорой и Еленой чудесными вестями. Они изобразили радость, а потом Елена поинтересовалась, сколько я заплатил. Я не стал скрывать. Женщина с печальным видом покачала головой:

— Слишком много.

— Слишком много?

— Неро? — спросила она, изобразив, как водружает на плечо кувшин.

Потом я узнал, что подобным образом греки всегда реагируют, если им называют сумму любой сделки. Цена всегда оказывалась слишком высокой или слишком низкой, в зависимости от того, кто кого надул. Именно поэтому в Греции никто, за исключением наивных иностранцев вроде меня, никому не говорит, сколько заплатил за тот или иной товар или услугу. Вместо этого греки слегка подталкивают локтем собеседников, подмигивают и довольно улыбаются, будто намекая на то, сколь ловко они обвели продавца вокруг пальца.

Впрочем, я ни о чем не жалел. В тот момент, сидя на полуденном солнце, я чувствовал себя счастливее самого святого Иоанна. Чтобы отметить радостное событие, я заказал праздничный обед, и Елена с Феодорой принялись готовить. Тогда я наивно полагал, что, затворившись в грубом каменном доме на холме, я проведу в Греции всего лишь одно лето…

Теперь, почти десять лет спустя, мне предстояло вернуться в тот же самый домик, но на этот раз на правах владельца «И Орайя Елени». Я завершал круг, и дела, казалось, шли лучше некуда.

Перспективы представлялись мне тем более радужными, что за время моего отсутствия, воспользовавшись полученными от меня за два года деньгами, Стелиос поставил возле дома большой бак. Теперь у нас будет в избытке вода.

Продавцы и покупатели

— Когда ты мне сможешь отдать деньги?

Когда я сказал Теологосу, что согласен принять его предложение о партнерстве, я, честно говоря, ожидал несколько иной реакции. Не знаю, что именно я рисовал в своем воображении, может быть, картину того, как мы разбиваем бутылку шампанского о стену «Прекрасной Елены», но уж совершенно точно я не рассчитывал, что Теологос тут же резко и довольно грубо попросит денег. Как и большинство американцев, я не только не люблю торговаться, но и обсуждать конкретные детали, сопутствующие сделке. От них словно холодом веет. Вместо этого я предпочитаю, чтобы голая личная заинтересованность, пусть даже моя собственная, была прикрыта некой высокой целью, например семейным счастьем или же благом общества.

Греки, в отличие от нас, в процессе обсуждения сделки могут казаться воплощением очарования и товарищества, но стоит только ударить по рукам, как все кардинально меняется. Сразу спросив о деньгах, Теологос мне напомнил о малозаметном, но при этом очень важном сдвиге в наших отношениях. В его глазах я стал совершенно другим человеком. Я пересек границу, отделявшую греков от туристов. Теперь я был не продавец, а покупатель.

Несколько позже я обнаружил, что отношение ко мне изменилось не только у Теологоса, но и у остальных островитян, как только те узнали о состоявшейся сделке. Схожим и поначалу незаметным изменениям подверглись мои отношения с друзьями — как греками, так и иностранцами. Эти отношения менялись так же постепенно, как не сразу поздней осенью гаснет день — когда вы неожиданно обнаруживаете, что на часах пять вечера, кругом кромешная темень, а вы и не заметили, как это произошло.

Однако некоторое время я чувствовал лишь изменения в отношениях с Теологосом. Да и на них я тогда решил не обращать внимания и отмел, списав на разыгравшееся воображение.

Я сказал Теологосу, что на перевод денег из швейцарского банка уйдет некоторое время, пообещав их выслать, как только получу.

— Нет, — ответил Теологос. — Я сам за ними приеду.

— Сюда? На Крит?

Дорога до Крита была тяжелой и долгой: двенадцать часов на корабле от Патмоса до Пирея, потом еще девять оттуда до Ираклиона, крупнейшего порта на Крите, а потом еще почти два часа на автобусе до Ретимно. Кроме того, если вы поедете третьим классом, как скорее всего собирался сделать Теологос, путешествие превращалось в пытку.

Теологос заявил, что против этого ничего не имеет, сказав, что не желает, чтобы столь большую сумму отправляли по почте, телеграфу или переводили на банковский счет.

Он был прав. Если деньги в Греции переводились как полагается, они нередко, прежде чем доходили до адресата, где-то подвисали на неделю. В итоге я пришел к выводу, что это не случайно. Чем дольше банки и системы телеграфного перевода держали деньги, тем больший про-цент они с них имели. В итоге получалась очень приличная сумма, поскольку все деньги, которые переводились в Греции, помещались на специальный государственный процентный счет. А теперь представьте, сколько это могло принести за один день просрочки, не говоря уже о неделе. Что же касается почты… Так вот, я недавно отправлял письмо с Крита на Патмос, так оно шло ровно месяц. Кроме того, в прессе неоднократно появлялись статьи о почтальонах, получавших грошовую зарплату, которые просто-напросто выбрасывали корреспонденцию, не желая утруждать себя и разносить ее по адресам.

В довершение ко всему греки считали именные чеки явным неприкрытым инструментом надувательства — вы получали нечто, ничего за это не заплатив (и возможно, даже не собираясь этого делать), поэтому чеки презирали, им не доверяли и не пользовались ими даже в случае крупных финансовых сделок.

Таким образом, вне зависимости от размера суммы ее всегда перевозили в чемоданах или бумажных пакетах. В те времена, когда самая крупная из существующих купюр была всего лишь в тысячу драхм, перевозка крупных денежных сумм являлась делом не только обременительным, но и опасным. В греческих газетах чуть ли не каждый день появлялись статьи, рассказывавшие о том, как воры на мотоциклах вырывали у пешеходов сумки и портфели, увозя с собой целые состояния.

Ну а самое главное — Теологос не желал оставлять никаких официальных документов, по которым можно было узнать о состоявшейся между нами сделке и по которым на него могла выйти налоговая инспекция. Подобный подход к делу в Греции считался вполне обычным и нормальным. Все греки обманывали власти, а рассказывать правду о собственных доходах мог только дурак.