Джули Пауэлл - Путешествие мясника

Эрик отводит глаза, и мне уже ясно, что последует дальше. Я понимаю, что мне надо просто выйти из ванной и дождаться, пока он сам начнет разговор. Я понимаю, что я имею право сердиться и не должна облегчать ему задачу. Я знаю, что имею право сердиться, но ничего такого не чувствую. Вместо этого я, как обычно, сама делаю шаг навстречу его гневу.

— Все в порядке?

Он вздыхает и секунду стоит молча, глядя себе под ноги. Мне всегда ужасно нравились ноги Эрика, я заметила и запомнила их еще в школе. Потом он то ли рычит, то ли стонет, хватает меня за плечи и сильно встряхивает.

— Наша жизнь рушится, а мы об этом даже не разговариваем!

Мне нечего ему возразить, совсем нечего. Он абсолютно прав.

3

Скёрт-Стейк и разбитое сердце

— Имей в виду: если вместо пениса мужчина норовит показать тебе мультфильм «Команда Америка», это значит, что между вами все кончено.

Д. фантазирует: он придумывает историю о том, как мы с ним однажды расстанемся. Он прижимает меня к себе и улыбается. Я смеюсь.

— Отличная фраза, ну прямо афоризм. Я ее у тебя украду.

Все это совсем не похоже на окончательный разрыв, пока не похоже.

Я уже немного рассказывала вам о пленках, этой разветвленной сети волокон, которые одновременно соединяют мышцы и обозначают границы между ними. Проблема в том, что они могут быть и толстыми, и очень тонкими.

Например, вырезку окружают тончайшие пленки, и идти по ним крайне трудно. Извлечение вырезки — нервная работа. Если вы потеряете слой пленки, двигаясь вперед, то испортите весь кусок, а ведь вырезка — это самое дорогое мясо в туше, восемьдесят баксов за килограмм у Флейшера, и в каждом бычке ее не больше трех с половиной кило. Если потеряете его, двигаясь к средней и задней толстой части вырезки, называемой «шатобриан», то можете испортить толстый филей, еще один недешевый кусок: уважающий себя шеф-повар никогда не купит его, если он надрезан. По всем этим причинам неопытным мясникам очень редко поручают извлекать вырезку.

Мне разрешили сделать это только однажды, да и то под наблюдением Тома.

Вырезка — это длинная конусообразная мышца, проходящая вдоль позвоночника под основанием ребер. Ее тонкий передний конец находится у самого края отруба, а широкий задний плотно угнездился в толстом филее бедра. Низко нагнувшись и вытянув шею, дабы видеть что делаю, самым кончиком ножа, а больше ногтями, я с величайшей осторожностью, стараясь не повредить драгоценное мясо, рассекала короткие нити пленки. Постепенно мышца отделялась от позвоночника, но крайне неохотно. Она изо всех сил цеплялась за свою костяную колыбель. С ее толстым концом, прячущимся под копчиком, я возилась больше всего. Тут мне пришлось действовать смелее и, просунув руку в узкую щель, буквально отрывать вырезку от серебристой поверхности толстого филея. Небольшой кусочек все-таки остался. Наверное, это неизбежно, когда разрываешь две части, так крепко связанные друг с другом. Только тут я обнаружила, что вся вспотела, а рука, держащая нож, болит так, как болят руки, когда вам чудом удалось избежать аварии и вы сидите, вцепившись в руль, не в силах разжать пальцы.

Д. склонен к мифотворчеству. Я обнаружила в нем эту черту очень давно, во время тех нескольких ночей в студенческом общежитии, и заново открыла ее девять лет спустя, когда он переехал в Нью-Йорк и без особых усилий снова заманил меня к себе в постель. Он любит (или, вернее, «любил» — похоже, теперь мне придется привыкать к этому проклятому прошедшему времени), лежа на смятых, влажных простынях, еще не разомкнув объятий, порассуждать о предназначении и судьбе, которая свела нас именно здесь и именно сегодня. Я практически дословно помню одну из таких наших бесед, хотя с того времени прошел уже почти год.

— Понятно же, — завел он, — что это с самого начала была судьба.

Я в это время любовалась синяком, который оставили его зубы у меня на руке, чуть повыше локтя.

— Почему понятно?

— Ну взять хотя бы тот первый раз, когда я тебя увидел. Помнишь, как ты со своим Эриком явилась к нам домой?

В школе Эрик отставал от меня на один класс и, когда я уже училась на первом курсе, заканчивал школу и разъезжал по колледжам, выбирая тот, что придется ему по вкусу. Под этим предлогом он в первый раз и навестил меня. А Д. жил в том же городе, где я училась, и посещал соседний колледж. (Вся эта история так бесконечна и запутанна, и сюжетные линии в ней так тесно переплетены, что у меня не хватит сил и терпения изложить ее целиком. Это все равно что пытаться пересказать сюжет какой-нибудь триста сорок пятой серии «Баффи», а заодно и того, что происходило во всех предыдущих.)

— Ну так вот, мои почтенные родители имели привычку сдавать свободную комнату будущим студентам, а на меня не стесняясь взваливали всю грязную работу. И в тот день мне поручили дождаться этого Эрика. И вот я как дурак его весь день жду, а потом он является ну с о-оочень сексуальной девочкой.

Тут Д. укусил меня за плечо так, что я взвизгнула, и прижался своим голым передом к моему голому заду.

— Ой-ой-ой, — моментально отреагировала я, — а что это у нас здесь?

— Не перебивай, я же рассказываю.

Он глубоко зарывается пальцами в мои волосы и переворачивает меня на спину.

— И этот Эрик мне говорит: «Нет, нет, спасибо, мне ничего не надо, потому что я буду спать со своей девушкой». «Вот оно как», — соображаю я…

— Я этого вообще не помню.

— Ты забыла?

Он уже сверху и устраивает мое колено у себя на плече.

— О-о-о-х…

А ведь я и впрямь не замечала этого смуглого, худого паренька, которому еще предстояло стать Д., до тех пор, пока четыре года спустя кто-то не познакомил нас на вечеринке. Эрик, которому я хранила безупречную верность все это время, на год уехал учиться за границу; я писала ему длинные бессвязные письма и отправляла посылки. И совсем не думала о мальчике из соседнего колледжа.

А потом, незадолго до выпуска, я пришла в общежитие этого соседнего колледжа на очередную вечеринку, где, как и следовало ожидать, было много выпивки и (этого я, признаться, совсем не ожидала) вдобавок плотно закрытая дверь, преступные, упоительные поцелуи, голос Эл Грина со старой пластинки и, разумеется, секс. Мы с Д. так и не пришли к общему мнению о том, кто кого соблазнил: он считает, что я его, а я — наоборот. Но главный вопрос тут, наверное, не «кто», а «почему». Если бы вы спросили меня об этом тогда, я бы, конечно, ответила, что все дело в гормонах, дескать, мне совершенно не нравился этот костлявый парень с глубоко посаженными глазами, губами, как у Мика Джаггера и безвольным подбородком. Я бы даже не упомянула о том, как вдруг в два раза быстрее забилось сердце, когда в ту ночь я услышала стук в дверь и поняла, что это он, потому что никто другой не мог прийти ко мне в это время. Я бы ни слова не сказала о том, как он снова и снова заставлял меня кричать, хотя мне было ужасно стыдно, и я все время помнила, насколько тонкие стены у нас в общежитии.