Уилл Рэндалл - Океания. Остров бездельников

Когда нос лодки вздымает вверх мельчайшие брызги, соль жжет губы. Какие еще могут быть сомнения: ты, брат, попал — на Соломоновы острова. Почему такое произошло, это другой вопрос.

Через двадцать минут Ройбен, который сидит, скрестив ноги, за румпелем, поднимает руку и указывает вперед.

— Мендали! — сообщает он, стараясь перекричать шум мотора.

Я вглядываюсь вперед и мало-помалу начинаю справа различать дома, прогалину и причал, выстроенный из кораллов. Когда мы вновь пересекаем границу рифа, вода приобретает узнаваемый бирюзовый оттенок, подернутый зелеными тенями, которые отбрасывают проплывающие над головой облака. Они явно с интересом взирают на лысеющего бледнолицего пришельца.

Картина незаметно становится все более отчетливой, и за несколько сотен ярдов до берега я получаю возможность рассмотреть деревню во всех подробностях: отсюда различимы все окна и двери, каждое дерево и каждый куст. Более того, мне удается даже пересчитать цыплят на прокорме. Однако, как ни странно, за исключением передвижения птиц, иные признаки жизни отсутствуют.

Ройбен дает задний ход, мы медленно входим в крохотную бухту, и он умело набрасывает несколько петель каната на деревянные сваи, которые служат защитой от острых кораллов. Неловко выбравшись на причал, я хватаю свои вещи, которые Ройбен выбрасывает мне из лодки, и начинаю нервно оглядываться по сторонам. По-прежнему вокруг никого не видно. И вдруг из тени низкого строения появляется голый малыш лет двух-трех, который осторожно направляется ко мне. Он приближается, не выпуская палец изо рта, и останавливается, устремив на меня свои круглые карие глаза.

— Привет, — улыбаюсь ему я.

Однако он продолжает молчать, не сводя с меня глаз.

И тут начинают выглядывать люди. Они выбираются из-за углов домов и стволов деревьев: в окнах и проемах дверей мелькают лица. Какая-то маленькая девочка вылезает прямо из куста, и я вижу, что ее курчавые волосы покрыты листьями. Похоже, все просто прятались, намереваясь сначала рассмотреть этого странного незнакомца, прежде чем представать перед ним. Я расплываюсь в улыбке, в основном потому, что совершенно растерян, и не схожу с места. Кровь отбивает в висках ритм регги, язык разбухает во рту. Не проходит и нескольких минут, как передо мной оказывается около ста — ста пятидесяти человек, которые не сводят с меня любопытных взглядов. Застывшая улыбка приводит к тому, что мышцы моего лица начинают нестерпимо болеть. Я осторожно вытираю пот, выступивший на лбу, и переминаюсь с ноги на ногу.

Толпа раздается по сторонам, следуя приглушенным указаниям, и вперед выходит довольно хрупкий, но жилистый мужчина. Он облачен в шорты и футболку. Курчавые волосы коротко пострижены, лицо покрыто изощренной татуировкой, так что кажется резным. Он протягивает мне руку и произносит на английском без всякого намека на иронию:

— Полагаю, вы — мистер Уилл?

Он пристально смотрит куда-то вниз, чуть правее моего правого ботинка. Первое, что приходит мне на ум: наверное, я что-то уронил, вылезая из лодки. Пожимая ему руку, слежу за его взглядом и понимаю: на меня он не смотрит всего лишь из скромности или следуя какой-то местной традиции. К несчастью, когда я нагибаюсь, собравшиеся бросаются вперед, полагая, что на земле действительно лежит какой-нибудь ценный предмет. Правда, порыв сдерживается словами моего собеседника:

— Меня зовут Лута. Ты один из английских друзей Капитана. И мы счастливы, что ты проделал такой длинный путь, чтобы приехать сюда. Но теперь, слава богу, Капитан умер.

Я с трудом сдерживаю смешок, который готов вырваться у меня при этой не слишком удачной формулировке, и тут же меня охватывает стыд за собственную глупость, когда я вижу искреннее выражение лица своего собеседника.

— Добро пожаловать в нашу деревню, — продолжает он. — А теперь все должны пожать руку мистеру Уиллу.

После того как он повторяет это указание на неизвестном мне языке, островитяне приступают к его выполнению. Радостные, крепкие, старческие и робкие рукопожатия и даже пухлые детские ручонки, обладателей которых подносят их матери, обрушиваются на меня со всех сторон. Правда, у младенцев мой вид почему-то вызывает ужас.

— Маленькие ребятишки белого человека раньше не смотреть, — буднично поясняет Лута. — А теперь ты пойдешь увидеть деревню, — через несколько мгновений предлагает он.

Лута разворачивается и босиком направляется прочь по острым кораллам причала. Я следую за ним, а за мной тянутся все остальные, и так мы молча обходим маленькое поселение.

Все дома построены на узком песчаном мысе шириной в сто ярдов и длиной ярдов в триста. Хижины расположены у самой кромки воды и, как две ее капли, неотличимы друг от друга. Все они сделаны из листьев и тростника и вздымаются на высоту четырех футов над землей, при этом передние сваи погружены в лагуну. Стены и крыши сплетены из обрезанных листьев, удерживаемых длинными плоскими планками и прикрепленных к ним с помощью коры и лыка. Подобные конструкции имеют в длину около десяти футов. Затем несколько таких панелей соединяются вместе с помощью коры, причем каждая следующая панель накладывается внахлест на предыдущую. Большая часть домов, судя по всему, разделена на ряд комнат. И если подсчитать количество бегающих вокруг детей, в одной хижине живет несколько многочисленных семейств. Рядом с каждым домом располагается кухня, выстроенная из тех же материалов: очаг, окруженный камнями, устроен прямо на земле.

В центре деревни находится прогалина — пустое пространство, используемое для собраний, пиршеств и торжественных дней. А по будням, как мне объясняют, молодежь играет здесь в футбол, если у них оказывается мяч. Если его нет, они просто отнимают маленький мячик у кого-нибудь из малышей.

Мы доходим до края мыса, где среди травы стоит церковь. Каждую пятницу женщины благоговейно постригают траву в церковном дворике. Согнувшись вдвое — одна рука за спиной, в другой нож, — они двигаются рядком от церкви до кладбища, пока всё не скосят.

Кладбище огорожено низкой бамбуковой изгородью. Маленькие круглые холмики в одном из углов свидетельствуют о тех, кто здесь родился и кому навеки было суждено остаться младенцами. Более свежие могилы отмечены следами скорби: рядом лежат плетеные коврики, горки ракушек и букеты завядших цветов, все могилы засыпаны кораллами.

Сама церковь была построена из досок и бревен и покрыта листовым железом, которое уже успело заржаветь и приобрести коричневый оттенок на соленом морском воздухе. Внутри стены выкрашены голубой краской, которая успела поблекнуть и местами облезть, и декорированы резными лодками и рыбами красных и белых цветов.