Анна Чайковская - Триумф красной герани. Книга о Будапеште

Ознакомительный фрагмент

Неплохо бы выстроить цепочку Версаль – Петергоф – Гёдёллё. От семнадцатого века к девятнадцатому. От «короля-солнца» к «старшему чиновнику империи». Солнце, вставая над Францией, освещало обращенные к нему окна версальской спальни короля, и в спальне вставал Его Величество Король – истинное солнце государства. В Российской империи церемониала «lever du Roi», пробуждения монарха, не сложилось, но знаменитые фейерверки, петергофские иллюминации, в деле устройства которых, по замечанию английского путешественника, «русские перещеголяли все европейские народы», тоже могли произвести впечатление на кого угодно.

Гёдёллё на этом фоне – просто образец скромности. Дворец, преподнесенный Францу Иосифу и Елизавете в качестве коронационного подарка в 1867 году, не был даже специально для них построен. Он был возведен еще в середине XVIII века для Антала Грашшалковича, советника императрицы Марии Терезии, и к моменту дарения пребывал в том неудобном для архитектуры столетнем возрасте, когда любое здание уже кажется старым, но еще не обязательно старинным.

Бытовые условия, инфраструктура, сама эстетика дворца соответствовали временам пудреных париков и французской «Энциклопедии», а никак не железных дорог, пара и телеграфа. «Вторичная недвижимость», как сказали бы сейчас.

Двухэтажное здание под черепичной крышей имеет все полагающиеся опознавательные знаки стиля барокко, так хорошо соответствующего дворцово-имперской тематике: восьмигранный купол высок и строен, хитрых очертаний фронтон украшен гербом, четыре пары колонн при входе. Испытывает ли посетитель Королевского дворца в Гёдёллё благоговение? Не очень… Восторг? Вряд ли… Державинская строчка про «великолепные чертоги» не подходит к этим интерьерам, хотя и картины в золоченых рамах висят по стенам и сияющие люстры спускаются с потолка.

Дело, как видно, не в наборе предметов, а в том, как эти предметы, и залы, где они расположены, и комнаты, эти залы окружающие, использовались их хозяевами. Стоит оглядеться по сторонам, войдя в очередное дворцовое помещение с бледно-лиловыми стенами и фиолетовыми занавесями, и становится ясна разница между Версалем и Петергофом – с одной стороны, и Гёдёллё – с другой, между «старым порядком» и XIX веком.

Те резиденции целиком, сверху донизу – напоказ. На публику. Жить в них сложно. Они и строились не столько для жизни, сколько для репрезентации абсолютной власти и абсолютного – на равных с солнцем – могущества. В тех дворцах не было даже туалетов, как и любых помещений, где августейшие особы могли бы остаться в одиночестве.

Замечательны жалобы Екатерины II, которая не может в собственном дворце навестить собственного же фаворита князя Григория Потемкина без того, чтобы этот визит не остался незамеченным десятком слуг: «Я искала к тебе проход, но столько гайдуков и лакей нашла на пути, что покинула таковое предприятие»[18]. Более того, судя по ее письмам, придворные дамы не отказывали себе в удовольствии полюбоваться украшениями государыни и в ее отсутствие посещали «бриллиантовую комнату», что, казалось бы, противоречит всем нормам и порядкам.

Чтобы оценить сдвиг, произошедший в европейской культуре между временами Петергофа и Гёдёллё, смотреть надо не на картины в золоченых рамах и не на обитые бархатом кресла. А, например, на двери.

В больших императорских резиденциях, в том же Петергофе, в Царском Селе, в Зимнем дворце, двери – еще одна декоративная деталь. Они торжественны, нарядны, украшены золотыми орнаментами и – главное! – вечно распахнуты настежь. Они не столько отгораживают друг от друга разные помещения, сколько связывают их между собой, делая все здание проницаемым, все – обозреваемым, все – до спальни монарха, до «бриллиантовой комнаты» императрицы – выставленным напоказ.

Может быть, как раз потому такие дворцы так легко и непринужденно превращаются в туристические объекты, что перед экскурсионными группами дворец продолжает играть ту самую роль, ради которой и был создан: показывает себя, блистает, ослепляет, ошеломляет и принимает знаки восхищения. Раньше лицезрели его придворные да иностранные послы, а теперь местные да иностранные туристы – не велика и разница.

Двери Гёдёллё созданы для того, чтобы быть закрытыми. Они ниже, скромнее, спокойнее. Двери тех больших императорских резиденций, как, впрочем, и окна, и зеркала, и лестницы, пропорциональны и сомасштабны всему дворцу, и даже более того – империи. А двери Гёдёллё – отдельному человеку. Самое большее – семье.

В распоряжении императорской четы были, конечно, и «традиционные», унаследованные от прежних монархов дворцы: парадный венский Хофбург с его двумя тысячами шестьюстами залами и комнатами, очаровательный Шёнбрунн. Но и Гёдёллё, как еще один вариант семейного дома, тоже исправно служил понемногу стареющей паре, причем у императрицы Елизаветы как раз этот неофициальный, не очень торжественный и не слишком помпезный дворец и был самым любимым. Супруг ее о своих чувствах предпочитал помалкивать, да подданные и не спрашивали.

Переходя из комнаты в комнату, посетитель чувствует даже некоторую неловкость, как будто явился в дом без приглашения, воспользовавшись тем, что хозяева на минуту вышли. Вот четыре кресла с розовой обивкой вокруг небольшого столика. Хозяева с гостями пили тут кофе или играли в карты. Вот кабинет. Вот туалет. Вот коридор с семейными портретами на стенах – теперь бы висели фотографии в рамочках.

Интересно, успел ли император, скончавшийся в 1916 году, прочесть вышедшую в 1890 году в Америке статью «Право на частную сферу», «The Right to Privacy», написанную адвокатами Л. Брандейсом и С. Уорреном. Вряд ли. А жаль, ему бы понравилось. В статье, пожалуй, впервые было внятно заявлено о праве человека «быть оставленным в покое»: «Напряженность и сложность жизни, присущие развивающейся цивилизации, приводят к необходимости иметь убежище от внешнего мира, так что уединение и приватность становятся для человека более значимыми»[19].

Гёдёллё и было таким убежищем. Стареющий император явно не поспевал за шустрой поступью прогресса, потрясающего внешний мир. Впрочем, после гибели Елизаветы в 1898 году он посещал Гёдёллё все реже. А там – война, в Европе и сейчас обычно называемая Великой, смерть императора и разрушение империи. С 1920 по 1944 год в Гёдёллё располагалась летняя резиденция регента Венгрии Миклоша Хорти. Потом по дворцу прошлась Вторая мировая война, после чего он недосчитался ряда картин и антикварной мебели. До 1990 года во дворце базировались немногочисленные подразделения Южной группы войск ВС СССР. Были здесь и склад, и дом престарелых, что тоже показательно. Тот же Петергоф можно представить разрушенным (он и был полностью разрушен в первый же год войны), но трудновато – домом престарелых. А Гёдёллё превратился в общежитие для тех, кому некуда пойти, с легкостью: небольшие комнаты, не по-дворцовому низкие потолки – место, где человеку можно быть «оставленным в покое», раз уж судьба не дает лучших вариантов.