Арон Ральстон - 127 часов. Между молотом и наковальней

Стив говорит:

— Арон, мне нужно, чтобы вы рассказали как можно больше. Насколько велик был булыжник?

— Думаю, он весил килограммов сто. Я немного пошевелил его сразу после того, как он упал на меня, но не смог поднять с помощью снаряжения, поэтому, думаю, он должен был весить не меньше центнера.

— И когда он упал на вас?

— Это произошло примерно в два сорок пять в субботу днем.

— Как это случилось?

— Я расшатал его. Он застрял там, это была каменная пробка — а я наступил на него, затем полез с него вниз и потянул его. Он подпрыгнул туда-сюда, задел мою левую руку, затем упал на правую. Я пытался оттолкнуть его, и тут руку зажало.

Я ошарашен тем, что рассказываю эту историю. Что вообще лежу на этом столе, притом что пережил шесть дней обезвоживания и гипотермии, пережил ампутацию руки, спуск дюльфером, одиннадцатикилометровое путешествие по пустыне. И еще этот вертолет. Просто чудо.

Стив не успевает спросить меня больше ни о чем: возвращается анестезиолог. На этот раз она несет с собой заряженный шприц и иголку такого размера, словно ею можно привить лошадь. Я понимаю, что она собирается сделать, и останавливаю ее твердым голосом:

— Стоп, стоп, мне нужно вам кое-что сказать. Иногда у меня бывают реакции на иглы. Я падаю в обморок от уколов, однажды упал со стула после анализа крови. Мой врач просил меня всегда предупреждать людей перед уколами. В таком состоянии, как сейчас, я не знаю, что может со мной случиться. У меня может быть шок.

Врач замирает на первых моих словах и слушает то, что я ей говорю, с одеревеневшим взглядом. Все, что я вижу, это ее широко открытые глаза, которые с недоверием смотрят на меня:

— Вы считаете, что сейчас у вас нет шока?

— Я не знаю, клинически, возможно, да, но…

Она обрывает мои колебания прямым вопросом:

— У меня наготове морфий. Вы хотите его или нет?

— О да, черт возьми! — восклицаю я. — Делайте укол. Только держите меня на столе, если я начну валиться с него, хорошо?

Я смотрю на рейнджера Стива, а врач вводит иглу. Мягкое жжение разливается по руке, когда наркотик входит в вену, но я не теряю сознания. Мы со Стивом возобновляем беседу, и я описываю предполагавшийся маршрут от начала тропы каньона Хорсшу вниз по дороге в Мейз-Дистрикт, через каньон Блю-Джон, через Большой сброс и назад к моему пикапу через каньон Хорсшу. Говоря о размерах той части щели, где я застрял, еще раз описываю размер валуна и объясняю Стиву, что я застрял в положении стоя, но приспособил якорь таким образом, что мог снять нагрузку с ног. Я рассказываю об этих шести днях так подробно, как могу, прежде чем усну от морфия. Рассказываю, когда именно у меня закончилась вода, когда иссяк запас пищи и когда я понял, как сломать кости руки и ампутировать ее. Затем я слышу новый голос, мужской баритон, спрашивающий, чем у меня обмотано предплечье. Я чувствую, что кто-то тянет за перевязь, сделанную из кэмелбэка, и слышу, как Стив отвечает:

— Там один или два жгута. Остальное подложка.

Мир проваливается в туннель, мне удается нечленораздельно произнести:

— Тока один, на прплечье…

И марафон из 127 часов непрерывной бессонницы заканчивается в три сорок пять пополудни, в четверг, 1 мая 2003 года.

Рейнджер Стив Сванке берет мою карту и заметки, сделанные во время нашей беседы, и идет в приемный покой. Придя в себя после сюрреалистической двадцатиминутной беседы со мной, первым делом он снимает с пояса служебный сотовый телефон и звонит моей маме. Она отвечает после второго гудка:

— Алло, Донна слушает. — Ее голос звучит увереннее, в нем больше надежды, чем в первый раз, когда она ответила на звонок Стива этими же словами.

— Донна, привет. Это снова рейнджер Стив. У меня есть новости, и хорошие, и плохие. Мы нашли вашего сына; он жив, и он будет жить.

Стив делает паузу и затем выдает более трудную половину:

— Он был вынужден ампутировать себе руку, чтобы выбраться из ловушки, в которую угодил. Сейчас он находится в Моабе, но я уверен, что вскоре его переправят в Гранд-Джанкшн.

Моя мама тяжело выдыхает, как будто сдерживала дыхание в течение двух последних дней:

— Слава Богу.

Она немедленно чувствует, как с ее плеч сваливается огромный груз. Ее молитвы услышаны. Сын жив, и он поправится. Все еще с телефоном в руках она поворачивается к Сью Досс, которая сидит за кухонным столом:

— Сью, они нашли его! Он поправится!

Никогда в своей жизни она не радовалась так, как в этот момент. Для моей мамы даже плохие новости — благословение, ведь они могли бы быть гораздо хуже. Она собирается с мыслями и обрушивает на Стива поток слов:

— О, спасибо, спасибо вам! Спасибо, что вернули его. Мы немедленно выезжаем.

— Чем еще я могу вам помочь?

— Пожалуйста, сообщите, если узнаете что-то новое.

— Разумеется. Больше ничего?

Вторая просьба формируется в ее сознании медленно, и мама проговаривает ее:

— Возможно, вам придется заполнять официальный отчет или говорить об Ароне с журналистами. Пожалуйста, не судите его строго.

Еще несколько минут Стив просматривает записи и осмысливает факты, изучает причины и сопутствующие факторы. Он и сам опытный турист и вспоминает множество случаев, когда в одиночку уходил в горы или на каяке. «О чем речь вообще? Я тоже хожу один и занимаюсь рискованными вещами, не всегда говоря жене, куда пошел. В Каньонлендс это происходит сплошь и рядом. Люди ездят туда сами по себе, и никто не знает, где они». Он водит пальцем по карте. По моему веб-сайту он знает, что у меня большой опыт хождения в каньоны и что каньон Блю-Джон совсем не сложный. Стив привык к тому, что серьезность несчастного случая пропорциональна рельефу: экстремальные обстоятельства в экстремальных условиях. Но этот случай выглядит катастрофой на фоне предельно простой топографии. «Да, это каньон категории 5.1. Проще не бывает. Я все время двигаю камни, лазая по каньонам, это я могу понять. Мы осторожно ведем себя в этих каньонах, обращаемся с ними как с хрустальными. Все каньонеры делают так. Мы всегда думаем о каждом камне: „Может ли он упасть?“ или: „Вон тот бульник сейчас свалится“».

Сквозь стеклянную дверь операционной Стив видит, как медсестры и врач суетятся вокруг моего бессознательного тела. Он думает о том, чем отличаются друг от друга тысячи решений, принимаемых в каждом походе. «Обычно мы делаем все правильно, а иногда мы ошибаемся, — размышляет он, — и обычно, когда мы ошибаемся, последствия несущественны. И лишь иногда эти последствия оказываются серьезными, — заключает он. — Человек оказался не в то время и не в том месте, крайний случай невезения. Не повезло».