Мишель Пессель - Путешествия в Мустанг и Бутан

Вещи сложили возле дома; с минуты на минуту я ожидал появления кхампа. Но никто не приходил — должно быть, командиру передали мой ответ. Таши поставил палатку, Калай распаковал кухонную утварь. При виде сверкающих кастрюль детишки Пембы застыли с раскрытыми ртами. Канса надул матрац, который мог служить также креслом, а металлический кофр приспособил как стол… Все эти вещи, привезенные из другого мира, выглядели странно; впрочем, со стороны все наши обычаи и привычки столь же странны, сколь и необъяснимы. Почему наши женщины считают нужным красить яркой краской рот? Почему мы сидим за столом, нелепо свесив ноги, и пользуемся для еды хирургическими инструментами?

Размышления были прерваны шепотом Калая: «Кхампа пришел».

В калитку входил невысокий коренастый человек. Черты его лица были словно вырезаны из стали, но вот он улыбнулся — и лицо сделалось донельзя приветливым.

Подождав секунду, я ответил: «Шу-а» — и указал на второй матрац, приготовленный Таши с другой стороны металлического кофра.

Командир был одет в удобную куртку, из-под которой выглядывала рубашка на молнии. Пакет пельменей кхампа с восточной вежливостью оставили на пороге дома.

Я поблагодарил «гьялцена» (начальника) за этот знак внимания.

— О, мы живем очень скромно, — сказал он, — и не можем делать дорогих подарков.

Потом начались расспросы. Долго ли я собираюсь пробыть? В какое именно место держу путь? Из какой я страны?

Мое знание тибетского сильно упростило дело. Очень нескоро я сообразил, что с меня снимают допрос, настолько это было сделано по-восточному тонко. А я-то полагал, что приму его с холодным достоинством…

— Я еду в Мустанг, чтобы изучить обычаи его народа, а по том написать о них «печа» (книгу)…

Разговор незаметно перешел на лекарства. Я дал ему коробку с таблетками. На сем мы вежливо раскланялись.

— Это очень важный гьялцен, — зашептал вслед ему Пемба. — У него лошадь понимает человеческие слова и сама разговаривает…

Два дня прошли в расспросах деревенских жителей, после чего мы двинулись дальнее. Ветер отчаянно завывал и сыпал хлопьями снега. Какое счастье, что я купил чубу! В длинном рукаве я держал камень, чтобы бросить в пирамиду на перевале — по этому перевалу проходила условная граница между селением Джелинг и королевством Мустанг.

Камень упал в кучу с сухим щелчком. Немедля рядом раздались два других щелчка; я поднял голову и увидел направленные на меня дула автоматов. Это были кхампа, одетые точно в такие же, как у меня, чубы. Сердце ушло в пятки. Тоненькая снежная завеса разделяла нас. Что делать? «Кале пхе (не торопитесь)», — тупо вымолвил я.

— Кале пхе, — в изумлении повторили солдаты. Потом, словно очнувшись, быстро сунули автоматы под чубы и по доброй буддийской традиции обошли пирамиду слева, толкая впереди себя маленького яка, явно предназначавшегося для котла.

Мы разошлись.

Неужели я в Мустанге? Не так представлялось мне торжественное вступление в «запретное» королевство — действительность оказалась куда суровее воображаемого пряничного царства. Вспомнилась фраза Таши: «Мустанг бесплоден, как дохлая лань». Я словно очутился внутри картины, рожденной фантазией художника-сюрреалиста, — среди причудливых безжизненных силуэтов, строгих храмов, похожих на горы, и гор, напоминающих зубчатые башни.

Где-то там, затерянная в хаосе, лежала далекая цель. Те, кому приходилось долго шагать, поймут, каким ореолом таинства окружает ее сознание.

Два дня отделяли нас от столицы Мустанга. Целая вечность! Два дня до того, как я смогу сбросить с плеч груз ответственности за людей и дело, которым занялся. Казалось, со времени вылета из Катманду и прощального поцелуя жены минуло 99 лет. А через 99 лет, сказал Таши, все живущие на Земле так или иначе умрут. Недаром паломники посвящают заветной цели всю жизнь и, успокоенные, умирают в дороге где-нибудь в монастыре или на перевале. Паломника вдруг озаряет божественный свет, и он понимает, что так надо, раз пришла за ним смерть прежде, чем он исполнил обет.

Да и вообще, разве не выглядит вся наша жизнь дорогой к неведомой цели? Я подумал о путях, которые довелось мне пройти. Там были и моря, и пустыни, и джунгли, и болота.

Ветер резал глаза и, казалось, пронизывал мозг, словно желая высушить голову, превратить ее в белый череп, которыми усеяны здешние ущелья. Поднялись еще на один «ла», как называют перевалы в Тибете. Это четвертый по счету с того момента, как мы покинули ущелье Кали-Гандака.

Царанг появился внезапно. Подобно опытному артисту, город выдержал паузу, чтобы предстать во всей феерической красе посреди безводного ландшафта. Трудно было поверить в его реальность: Царанг походил на изящную миниатюру в красновато-зеленых тонах, нарисованную старательным иллюстратором детских книжек. Над узким ущельем поднимался высокий пятиэтажный замок. У подножия, в яркой зелени, заполнившей выемку бывшего ледника, тонули маленькие домишки. Словно желая затмить роскошь замка, рядом с ним рдел величественный монастырь из красного кирпича. Вход в эту гавань прошлого охраняли несколько чортенов с порталами, сквозь которые вилась дорога.

Город — первая веха страны Ло — выглядел оазисом среди лунного пейзажа. Солнце золотило коньки монастырской кровли, убранной разноцветьем флагов.

Наша маленькая флотилия вплывала сквозь чортены в город, о котором можно только мечтать. Крестьяне, выходившие за ворота, чтобы посмотреть на нас, в знак приветствия высовывали языки. Я с трудом привыкал к этому тибетскому обычаю и казался доктором на осмотре больных. Жители Царанга встречали нас молчанием (что, впрочем, понятно — попробуйте поговорить с высунутым языком!). Одеты они были в толстые домотканые чубы, у одних желтоватого, у других красного цвета. Кое-кто носил вывернутые мехом внутрь овчины. На женщинах поверх чуб были полосатые передники, а на голове вязаные шапочки. Но что больше всего бросалось в глаза — это добродушие открытых лиц. Казалось, они встречают давних знакомых и только ждут момента, чтобы заключить вас в объятия. Здесь люди не рассматривают прохожих сквозь занавески, как это принято в европейских деревнях. Они выходили, чтобы удовлетворить вполне понятное любопытство, и бесхитростно кричали: «Куда идете?»

— В Ло-Мантанг, — гордо отвечали мы.

Ясно, что мы не сумеем осмотреть Царанг за один вечер, как я предполагал раньше. Придется потом возвратиться сюда и как следует облазить его узкие улочки и бесчисленные памятники.

Мы подошли к подножию высокого замка. Только тут полностью выявились его размеры: нижний ряд окон начинался на высоте не меньше восьми метров, и здание скорее напоминало дворец, чем фортецию. А когда мы спросили, кто там живет, нам ответили, что это один из дворцов короля, но он бывает в нем крайне редко.