Хайнц Конзалик - Человек-землетрясение

– Откуда ты? – спросил Боб. Он поцеловал ложбинку между ее грудей, а она погрузила тонкие пальцы в его кудри и прижала его к себе.

– Я родилась в Фаброне, маленькой горной деревушке за Ниццей. Мы жили как полевые мыши. Мама ткала на небольшом ткацком станке покрывала и материю и продавала их на Английском бульваре – тайком, прячась за пальмами, потому что это было запрещено. Бедная женщина с картонкой, торгующая самодельными вещами, могла бросить тень на элегантное лицо Ниццы. Порой ей не удавалось продать ни единой тряпки, но зато не раз – саму себя. Мама была красивой женщиной. Грязь консервирует, говорила она всегда. Может, это правда… она не старела, и когда она умерла (она попала под машину, ее задавил пьяный англичанин), она и мертвая выглядела как девочка.

– Твой отец был из Азии?

– Не знаю. Я его не видела, мама никогда о нем не рассказывала.

– Но каждый раз, когда ты смотришься в зеркало, ты же не можешь этого не видеть?

– Наверное, он был азиатом, может быть потомком Чингисхана! – Она засмеялась, каскады ее смеха переливались, как пенящаяся вода из чаши в чашу в римском колодце. Смех этот проник в душу Боба Баррайса и зажег там огонь. Он снова поцеловал Клодетт, приклеившись к ее губам, как мотылек к нитям паутины, и наслаждался близостью ее тела, пульсировавшего в его руках.

– На что ты живешь? – спросил он, переведя дух.

– И ты об этом спрашиваешь? – Ни капли стыда не было в ее словах, в ее глазах и движениях. – Я продаю свое тело.

Это прозвучало так же естественно, как если бы она сказала: я продаю фрукты, или цветы, или красивые дорогие платья. Боб Баррайс вновь удивился сам себе. О проституток он раньше всегда вытирал ноги. Они были для него чем-то вроде половика: если была нужда, он вытирался и шел дальше, оставляя грязь за собой. И вот Клодетт, женщина легкого поведения с восточным шармом, говорила ему об этом, а он внимал ее словам в неведомом экстазе.

– Хочешь остаться у меня? – спросил он.

– Я думала, это само собой разумеется, Боб.

– Не только на эту ночь. Навсегда.

– Навсегда? Что значит навсегда? У мужчин это время, которое им нужно, чтобы насытиться вдосталь. Я знаю.

– Где ты живешь?

– Ты хочешь прийти ко мне? – Она в недоумении посмотрела на него. – Разве у тебя нет красивого номера в отеле? У меня затхлый, спертый воздух, пахнет жареной рыбой и картошкой во фритюре из старого масла. Если выглянуть из окна, внизу вонючий двор, заставленный ящиками из-под овощей, в которых гниют непроданные капуста и салат. Ты знаешь Рю де Маркони?

– Нет.

– А мадам Буснар?

– Нет.

– У нее семь кошек, которые сидят на гниющих ящиках и воют. Хоть ты закрой окна, хоть даже заклей их – кошек слышно всегда, и вонь проникает сквозь стены. Ты там хочешь любить меня? Ты что, извращенец?

– Пойдем ко мне, Клодетт. – Боб Баррайс положил руку на ее узкое плечо. – У меня квартира в доме Фиори.

– Так шикарно?

– На самом верху, с чудным видом на море и прямо на небо.

– И при этом ты толкуешь о «навсегда»?

– Да. Ты не поймешь этого…

– Конечно, нет. Я всего лишь бедная проститутка. То есть я могла бы быть богатой, если бы верила в обещания мужчин. Но я никогда не была так глупа. Только с тобой… – Она помедлила, посмотрела на него своими миндалевидными, раскосыми глазами и убрала со лба длинную прядь черных волос. Этот взгляд окончательно вытеснил образ Марион из сердца Боба. В последний раз он всплыл ненадолго в памяти, потом воспоминание полностью затмилось, а настоящее и будущее засверкали в сто жарких, ослепительных солнц. – Только с тобой я впервые не совсем уверена… – произнесла она тихо. – Но что говорить, «навсегда» не существует! Я проститутка!

– Ты волшебное создание, Клодетт, – сказал Боб Баррайс. – С тобой жизнь могла бы стать не такой тошнотворной.

– Пока ты не начнешь блевать мною…

– Значит, и со мной тогда все будет кончено. – Он прижал ее к себе, это было слегка пошло и сентиментально – любовные завывания с похмелья, но он был абсолютно искренен в этот момент и мог бы поклясться в этом.

– Хочешь, вместе умрем?

– Умрем? Ты болен? Неизлечимо?

– О Боже, нет, я абсолютно здоров. Я хочу дожить до ста лет. Хотя бы для того, чтобы еще семьдесят четыре года обременять состояние Баррайсов. Одна эта мысль не даст мне стариться. А ты должна быть со мной…

– Семьдесят четыре года?

– Да.

– Ну и чудак ты, мой дорогой! Через десять лет я буду выглядеть как гномик из теста! Поверь мне. Но эти десять лет я буду жить с шумом и треском, с музыкой! Так что рассчитывай только на десять лет, сокровище. – Она пожала плечами: – А может, это будут только десять дней. Я дорогая.

– Если бы это было так, у тебя уже была бы вилла на острове Жуан-ле-Пин.

– Мне все деньги нужны для другого.

Она сказала это между делом, и Боб не придал этому значения. Он подумал о платьях, украшениях, дорогих ресторанах, балах, прогулках по морю, поездках в места, где дышать воздухом – уже роскошь.

– У меня достаточно денег, – сказал он. – Если их не хватит, я начну торги с дядей Теодором. Чтобы одному править во Вреденхаузене, он бы и черту хвост позолотил.

– Я не знаю ни дядю Теодора, ни этот твой Вреденхаузен. – Клодетт взяла его под руку. Теплый ветер с моря гулял по парку «Англетера», донося дыхание Африки, вздох Сахары. – Я хочу видеть твою квартиру под небом, Боб.

Он кивнул, его распирало от неописуемого ощущения счастья, способного изменить мир, и он увлек ее за собой к своей машине, оставленной на улице Круазет.

С танцевальной площадки отеля «Англетер» Чокки и его друзья наблюдали за блаженным уходом Боба Баррайса. Они подняли бокалы и чокнулись, как будто заключили выгодную сделку.

– Рыба на крючке! – довольно произнес Чокки. – Теперь осталось вытащить ее на берег.

– И ты считаешь, Клодетт справится с этим?

– Если это суждено сделать женщине, то тогда только Клодетт.

– А если она влюбится в Боба? И у проституток такое бывает!

– Это ничего не меняет. Напротив. – Чокки выпил до дна. В своем белом смокинге с широким розовым воротником и шелковым галстуком-бабочкой он выглядел так аристократично и высокомерно, что даже привыкшие к персонам королевской крови официанты, лишь собравшись с духом, обращались к нему. – Она сделает свое дело превосходно. И к тому же очень дешево…

– Сколько? – спросил Вилькес, как сын судовладельца, с детства привыкший к счету.

– Три ампулы фенилметиламинопропангидрохлорида… Лундтхайм, сын химика, с улыбкой сказал:

– На нормальном немецком – первитин, цена – целых три марки.

Ночью, уже ближе к утру (о чем можно было судить по блеклым краям неба), Боб проснулся. Клодетт сидела на краю постели, раздвинув ноги, сверкая изумительной наготой. Ее длинные волосы были высоко подобраны, а азиатское лицо пребывало в полудреме. Она что-то искала в своей сумочке на ночном столике.