Анатолий Степанов - Поединок. Выпуск 13

— Першин у вас дома бывал?

— Обязательно. Он человек безотказный, если попросить. А нужда случается, то полку прибить, то торшер починить. Что я сама могу? Без мужской руки в доме тяжело. — Мать Глеба Николаевича вдруг замолчала, пристально посмотрела на оперуполномоченного. — Вы что же, на Степана думаете? Пустое это. Мы вместе лет двадцать живем. Не такой он человек вовсе. Выпить может, конечно, но чтобы чужое взять... Из головы выбросьте напраслину эту!

— Хорошо, выброшу, — вздохнул Лукоянов. — Не думаю я ни на кого, интересуюсь просто.

Он записал адреса и телефоны невзоровских гостей и пошел к выходу. В передней чуть задержался у зеркала, поправляя рубашку, и увидел на стене рядом с дверью дощечку с крючками. На них висели ключи. Маленький — от почтового ящика, два других — явно от входной двери. Один старый, тусклый, другой совсем новый, блестящий.

— Ваши?

— Один мамин, второй мой, — сказал Глеб Николаевич. — Как приезжаю, новый заказываю. А потом теряю. И до следующего раза.

— Когда вам его сделали?

— В первый же день. По дороге в сберкассу зашел в мастерскую и сделал. Долго ли?

— Это верно, недолго, — Лукоянов попрощался и вышел из квартиры.

«Станционный смотритель» по-прежнему сидел на скамейке. Он посмотрел на Лукоянова внимательно, будто ждал его. Дмитрий, собиравшийся пройти мимо, неожиданно для себя остановился и присел рядом.

— Здравствуйте, Степан Гаврилович.

— Здравствуй, сынок.

— Отдыхаете?

— Такое мое теперь занятие, — он помолчал, потом спросил: — А ты чей будешь-то?

— Ничей. Из милиции я. Говорят, у вас тут вчера днем какие-то подозрительные типы крутились. Вот интересуюсь, не те ли, кто нам нужен.

— Типы подозрительные? Это жулики, что ли?

— Ну вроде.

— Не знаю. Не видел. Я с утра во дворе был. Вон там, в тенечке, сидел, — он показал на скамейку, стоящую в глубине детской площадки между двух высоких кустов акации. Подъезд с этой скамейки просматривался отлично. — Утром только и дышу как следует, — продолжал Першин, — а к вечеру, в жару, уже трудно. Старею.

— Ни на кого не обратили внимания?

— А на кого его обращать? Бабы наши шастали по двору. Кто в булочную, кто куда. Детишки, само собой, бегали. Так я их знаю всех. Ну и посторонние проходили, конечно, только не жулики, нормальные люди. Хотя, кто их нынче поймет. Чудное время какое-то! Смотришь, идет мужик, башка уж седая, а он в штанцах синеньких с заклепками. Куртец на нем болтается с переливами, а в руках чемоданчик тоненький, словно пацан из школы сбег. А у него поди у самого такие уж пацаны по дому шастают. И не поймешь со стороны, то ли директор какой-то, то ли прощелыга. Ты вон тоже хоть и милиционер, а по виду никогда не подумаешь. Парень и парень.

— Мода нынче такая, Степан Гаврилович.

— Мода, это верно. Не знали мы такого слова и жили ничего. Работали, детей растили. Мода... На нее проклятую нынче никаких денег не напасешься. Как взбесились все. То одно им подавай, то другое, совсем наоборот. Мода... Только на нее люди и работают, силы свои тратят. А я вот тебе скажу, пустое это. На самом-то деле человеку не так много нужно. Чуть еды, чуть одежды. Я фрезеровщиком работал по пятому разряду. Получал за триста, а то и под четыреста. Всякую дрянь домой таскал: телевизор, приемник, посуда, такой костюм, эдакий. Сейчас думаю, зачем? Не нужно мне ничего, все сыну отдал. Пусть пользуется.

— Зачем же на работу пошли? Сидели бы просто в тенечке и отдыхали. Деньги понадобились?

— Понадобились. Да не мне. Мне-то они ни к чему. Разве бутылку иной раз купишь. Вот и все развлечения.

— Это уж совсем зря.

— Почему? — спокойно возразил Степан Гаврилович. — Я свою жизнь прожил. Меня не переделаешь. Вот молодежь стали от зелья отучать, это правильно. А от стариков вреда большого уже не будет, они все свое в жизни совершили. Пусть доживают, как им нравится. Это я так думаю.

— Неправильно думаете, Першин, — строго сказал Лукоянов и поднялся. — Неправильно.

— Может быть, — равнодушно согласился «станционный смотритель». Он не шевельнулся, только проводил Дмитрия взглядом.

Лукоянов шел к автобусной остановке и думал о Першине. Вряд ли, конечно, старик взял деньги. Но и исключить нельзя. Сыну помогает, какая-то философия у него чудная насчет потребностей. Такие мыслители способны на неожиданные поступки.

В отделении никаких событий за это время не произошло. Кротов все-таки ушел к своему подопечному, кабинет его был заперт. Коллега Дмитрия, лейтенант Соловьев, отсутствовал по причине выполнения задания, и на его столе лежала легкая пудра пыли. Лукоянов постоял у окна, посмотрел на воробьев, мечущихся в сиреневых зарослях, и сел составлять примерный план действий. Ничего сверхъестественного он не придумал, наметил серию необходимых оперативных мероприятий и, дождавшись Кротова, пошел их утверждать. Начальник отделения написанное прочитал и спросил:

— Есть какие-нибудь предположения?

— Достаточно обоснованных пока нет. Ясно только одно: дверь открывали «родным» ключом, не испортив замка. Иначе Невзорова сразу бы это заметила, придя домой. А она и внимания не обратила, пошла обед готовить. Где-то, у кого-то этот ключ существует, надо его искать.

— Во всяком случае, существовал, — уточнил Кротов. — Потом преступник мог от него уже избавиться. Но искать надо. Восемь с половиной тысяч — сумма серьезная. От нее не отмахнешься. План у тебя, Митя, правильный. Конечно, окружение надо посмотреть, соседей, старых приятелей. Вор знал, за чем шел. Кстати, кроме денег взял что-нибудь?

— Ничего. Магнитофон там же в комнате лежал японский, в соседнем ящике стола несколько золотых украшений. Все цело.

— Значит, про деньги он знал, значит, не случайный человек. Обычный жулик подмел бы все подчистую. От этого и надо плясать. Возьми Соловьева в помощь. Он сейчас немного разгрузился. И меня держи в курсе, хорошо?

Лукоянов вернулся к себе и занялся бумажной работой. Надо было успеть вызвать на завтра приятелей Невзорова. Собственно, кроме них, никого другого пока и не было в его поле зрения. Соседей по дому и двору он решил поручить лейтенанту.

Первым на следующее утро появился в его кабинете гражданин Монахов Вячеслав Павлович, мужчина, что называется, дюжий, с тяжелыми красными руками. Расстегнутый ворот рубашки туго охватывал его мощную короткую шею. Лукоянов подумал, что таким людям галстуки носить просто противопоказано. Чувствовал себя Монахов несколько неуверенно, хотя старался и не показывать этого.

— Расскажите немного о себе, — попросил старший лейтенант. — Где работаете, кем, сколько и так далее.