Николай Панов - Орлы капитана Людова

— Флаг спустить!

Звуки горнов торжественно и звонко полились над рейдом. Сигнальщики взялись за фалы, полотнища флагов сворачивались, заскользили вниз. С палуб кораблей доносились прозрачные звуки отбиваемых склянок. И сразу все снова задвигалось, пошло, заспешило.

И младший штурман экспедиции лейтенант Игнатьев, возвращаясь в штурманскую рубку, торопливо вынул из кармана кителя остро отточенный карандаш и листок бумаги. По листку бежали стихотворные строки:

На Балтике июльский зной,Волна прибоя чуть качает,Белеют над голубизнойРаспластанные крылья чаек.

Игнатьев быстро приписал:

И волны, ударяясь в лаг,Поют опять про нашу славу,Про наш морской любимый флаг…

Лейтенант начал грызть карандаш. Рифма последней строки не давалась… «Славу — по праву — державу… Придумаю потом!» Он сунул листок в карман, вошел в рубку.

В штурманской рубке «Прончищева» было душно — несмотря на открытые иллюминаторы и распахнутую на мостик дверь. Курнаков расстегнул китель. Третий помощник капитана «Прончищева» Чижов бросил на диван свою синюю спецовку. Из-под вырезов розовой майки влажно блестели его потные плечи.

Кругом, тесно расположенные на рубочных переборках, навигационные приборы отливали сталью, медью, выпуклым и прямым стеклом.

Игнатьев встал у высокого прокладочного стола. Еще раз проверил разложенные по номерам на верхней полке длинные свитки путевых карт перехода.

— Путевые карты? — спросил Курнаков.

— В порядке!

Лейтенант чуть помедлил с ответом — не хватало карты района Большого Бельта. Но тотчас нашел ее, положил на нужное место.

— Генеральные карты морей? — спросил Курнаков.

— Здесь! — отозвался Игнатьев.

— Данные о маяках и маячных огнях?

— На месте, — сказал Чижов.

— Сведения о количестве миль перехода, о солености воды в районах, которыми пойдем, выписаны для старшего механика?

— Выписаны и переданы! — откликнулся Чижов.

— Хорошо, — сказал Курнаков, садясь на диван.

Игнатьев с облегчением вздохнул. Молодой штурман впервые шел в заграничное плавание — волновался, не упустил ли чего-нибудь при подготовке штурманского хозяйства. Зато Чижов держался с подчеркнутым равнодушием, отчасти подражая капитану Потапову, отчасти потому, что не впервой было идти в дальнее плавание…

— Так, товарищи, — сказал начальник штаба экспедиции Курнаков. — Как будто вся документация «на товсь». Теперь проверим приборы… Придется нам посидеть нынче подольше.

— Да ведь еще завтрашний день… — откликнулся Чижов.

— Приказ капитана первого ранга — все должно быть подготовлено сегодня.

— Сколько наших людей уволено! — не сдавался Чижов. Все последние дни был занят штурманским хозяйством, хотел перед отплытием хоть разок сойти пораньше на берег. И вдруг опять нежданная задержка.

— Отпущены те, товарищ третий помощник, — взглянул на него Курнаков, — в ком нет прямой надобности при последних подготовительных работах.

Курнаков встал с дивана, застегнул китель, взял с полки фуражку.

— Выйдем, товарищи, проветримся несколько минут — и за работу.

Смычки якорь-цепей были разложены широкими восьмерками вокруг кнехтов — вросших в палубу стальных закругленных тумб. Оставалось закончить разноску тросов. Снова боцман встал во главе шеренги моряков, указывал, как ловчее ухватиться, быстрее обносить вокруг кнехтов и закреплять стопорами гибкие металлические канаты…

Теперь окрасочные работы…

Сергей Никитич пересек палубу, подошел к стоящей на киль-блоках барже. Щербаков в распахнутой на груди спецовке красил, широко размахивая кистью, изъязвленный многими пробоинами и вмятинами борт.

Агеев остановился от него в двух шагах. Продолжая работать, Щербаков покосился на мичмана. Вот он — высокий, широкогрудый, с желтоватыми глазами под выступами тонких бровей. Такая жара, а главный боцман, как всегда, одет в тщательно застегнутый рабочий китель. Беловерхая фуражка слегка сдвинута на маленькое смуглое ухо.

— Ровней, ровней красить нужно, товарищ матрос, — сказал, помолчав, Агеев. — Так крыть, как вы кроете, матовые просветы останутся. Ну-ка, дайте!

Он взял у Щербакова кисть, осторожно и быстро погрузил в котелок, полный глянцевой черни. Ловко, с одинаковым нажимом, наложил на непокрашенный участок борта несколько слившихся одна с другой полос.

— Так кладите, чтобы второго слоя не потребовалось. Знаете, чем красите? Каменноугольным лаком — его нам прямым курсом с Кузбасса привозят, почитай через весь Союз. Народное имущество разбазаривать нельзя.

Он отдал кисть Щербакову.

— Краску растирать крепче нужно! Кисти, так сказать, не жалеть… Трудитесь, как всегда, на «отлично»!

Он перешел к Мосину, работавшему у другого борта баржи.

Матрос вяло счищал старую, облупившуюся краску, бугристые наслоения ракушек и морской соли, въевшиеся в днище.

— А вы, Мосин, не жалейте скребка, его и поточить недолго, — сказал Агеев. — Иная ракушка так вцепится в киль… Плохо отчистите металл — краска не будет ложиться.

— А что ей ложиться! — Матрос опустил скребок, сердито смахнул заливавший глаза пот. — Куда нам эта старая калоша! Вот уж точно — выкрасить да выбросить. А тут корпи над ней!

— Во-первых, встаньте, как положено, матрос Мосин, когда отвечаете старшим по званию! — строго сказал мичман. Мосин подтянулся. Несколько секунд Агеев не сводил с него укоризненного взгляда. — Выкрасить да выбросить! Мастак вы, похоже, казенным добром бросаться! — Он взял скребок, плавными, размашистыми движениями стал очищать металл. — Верно, баржа эта, старушка, хорошо послужила! — почти с нежностью, как о живом, хорошем человеке, сказал мичман. — Но поплавает еще не один год, если не будем ее за старую калошу считать. Не ожидал я от вас, Мосин, такого разговора!

Скребок летал под рукой главного боцмана как птица.

— Конечно, подремонтировать эти баржи следует — раны войны залечить. В таком виде их только и можно что камнями набить, якорь-цепи к ним принайтовить и затопить как вечные якоря. А все же подумайте, зачем красим их, как заправские корабли?

— Перед Европой покрасоваться, что ли, хотим? — буркнул Мосин. — Будем в чужие порты заходить, нехорошо, что на борту ржавые развальнюги. — Он протянул руку к скребку. — Да уж дайте, товарищ главный боцман, докончить.

Но главный боцман не отдавал скребка.

— Для себя это делаем, не для Европы, пойми! Русский человек во всем порядок любит. А вы матрос боцманской команды, хозяин корабля. Вас тоска должна грызть, если каждая задрайка не блестит на борту. Образцовый корабль — вот в чем сейчас ваша матросская слава.